«Диалог»  

Введите ваш запрос для начала поиска.

РОССИЙСКО-ИЗРАИЛЬСКИЙ АЛЬМАНАХ ЕВРЕЙСКОЙ КУЛЬТУРЫ
 

 ГлавнаяАрхив выпусков > Выпуск 3-4 (Том 1) (2001/02-5761/62) > Проза

 

Эли ЛЮКСЕМБУРГ

ВОРОТА С КАЛИТКОЙ


Супруги Маркус — Шоша и Йони—домой возвратились поздно, ближе к полуночи. Хотелось бы еще задержаться подольше, уж очень славной была компашка—коллеги Шошины по оркестру. Да только сын один оставался, один в их новом огромном доме. Весь вечер душа была не на месте.
Проворно скинув плащ, Шоша вздела его на вешалку. Включая на ходу плафон, торшер, светильники, помчалась наверх, желая убедиться, что сын в постели давно. А если еще не спит— присесть у его подушки, поворковать| ребенком. Как вечер у него прошел? Не очень ли поздно их отпустили школьной экскурсии?
Стуча и хлопая дверьми, перебегая из спальни в спальню, заглядывая в детскую, по кабинетам, Шоша снова возникла на верхней площадке, бледная и взволнованная.
— Леня, здесь Данечки нет! — крикнула вниз. — Глянь на кухне, может, на кушетке уснул? I
Дома супруги Маркус говорили по-русски, называя друг друга прошлыми именами.
Она увидела мужа, облитого ярким, слепящим светом, у телефона, на самом краю дивана. Обмякший, разбросанный, он странно лежал — с откинутой назад головой. Даже с площадки, издалека, Шоша увидела меловую серость его лица и испугалась.
— Тебе дурно, Леня? Что с тобой, дорогой?
Он слабо пошевелился, с трудом оторвал голову от черной кожи дивана. Пустыми, бессмысленными глазами нашел ее наверху. Она держалась ру¬ками за лакированные перила.
— Роза, у нас несчастье, сойди, послушай...
А трубка телефонная у него в руке тем временем вещала: «Чтобы прослу¬шать все сообщения, наберите свой код и «решетку». Чтобы прослушать толь¬ко последнее сообщение, наберите код и «звездочку». Чтобы стереть все сооб¬щения, наберите...»
Шоша мигом сбежала вниз. Схватив трубку, уселась на диванный валик и принялась нажимать кнопки.
В душе у Йони стояла сейчас бездонная пустота, голое, сумеречное небо. И в этом небе носился один-единственный вопль: «За что, Г-споди?»
Шоша сидела к нему спиной. Он явственно ощущал, как спина ее каменеет наливаясь ледяным холодом. Видел, как, выслушав сообщение, медленно опустила Трубку и спустя минуту хлопнула себя по коленям:
- Н-н-да!
«А может она... подумал Йони. — Может, и за ней какая вина?»
Так встречала удары судьбы эта сильная, мудрая женщина, без криков и без истерик, будто вечно жила ожиданием самого худшего, и Йони давно это знал.
«Н-н-да!» сказала она, лучшая ученица двадцать второй самаркандской школы на выпускном торжественном вечере, лишенная золотой медали. Ни золотой, ни серебряной ей не досталось. Ей, Розе Бершадской, которой десять лет ниже пятерки учителя не ставили.
«Н-н-да!» — сказала она в кабинете Саидова, начальника городского пас¬портного стола, когда ей отказали в прописке. В ее же собственном доме, где родилась, выросла. По классу скрипки консерваторию кончила. И на год уехала преподавать. У черта на куличках, где-то в Нуреке, в горах... И вот вернулась в родной свой дом, в Самарканд. А тот ее выгнал — из кабинета вон. Город велев покинуть в сорок восемь часов.
«Н-н-да!» — сказала она, запрокинув голову в осеннее ненастное небо, когда опускали в могилу ее отца, реб Хаима-Йоселе, цадика* и каббалиста*, и десять евреев из бухарской синагоги забормотали «Эль-мале-рахамим»*... Его столкнули с подножки на полном ходу трамвая, на спуске с Тезикова базара. Ветхий еврейский старик для них хуже падали— антисемиты пьяные, молоденькая шпана. За что? А просто так: за пейсы, за бороду, за ермолку. А может— и КГБ, вполне может быть...
«Н-н-да!» — говорила она, каждый раз получая в ОВИРе отказ. Шесть лет подряд, она и Йони: «Ваш выезд в государство Израиль считаем нецелесо¬образным...» Оба давно со своих работ уволенные, затравленные и голод¬ные. Под пристальной слежкой, как под прицелом. Так и не ведая до самой последней минуты — куда им ляжет дорога: на Ближний или на Дальний Восток?
«Н-н-да!» — сказала она уже в Израиле, в Иерусалиме, в самый разгар Войны Судного дня, когда пришли к ней девчушка и паренек, оба в солдат¬ской форме, и сообщили, что рядовой Йони Маркус ранен в лицо и ногу на плато Голан, под Кунейтрой. Нужна ли ей помощь какая? Медицинская, психиатрическая... На старой еще квартире, на Горке Лавровой, где Даник у них родился.
«Н-н-да!» — сказала она, стоя на Масличной горе, обратив лицо к холмам Иудейской пустыни, чтобы слез ее никто не увидел, когда опускали в могилу Акиву Маркуса, Йониного отца. Он умер от ран, старых военных ран. Он ею гордился, он почитал невестку свою за древний раввинский род— корни ее души. И Шоша всегда это знала. Ему нравился ее спокойный и строги ее железная выдержка, холодная рассудительность. Не сыну, а ей од» признался, где бы хотел лежать. И вот она его волю исполнила, задейс* все свои связи и имя рода Бершадских. И лег он на Масличной горе, ней] Храму. Чтобы воскреснуть и встать вместе с праведниками, пророками рецами. Когда придет Мессия...
Шоша поднялась:
— Сейчас поедем. Я только выкурю сигарету. Все трясется внутри!
Оглушенный собственным безответным воплем в сумеречном пространстве, Йони молчал, даже не шевельнулся. Покуда не получит ответ, — отчетливо сознавал, — он так и будет пребывать в полной прострации» зомби, с начисто отключенным сознанием. Без признаков собственной воли. И пусть им Шоша командует, пусть поступает, как ей угодно. Он ничего разумного ей не сможет сказать.
Они закурили.
Двумя руками Шоша сняла с тумбы тяжелый телефонный справочник.
— А может, радио сначала послушать? Может, в городе что-то случилось, автобус взорвался? Боже мой, ведь я же мать, с ребенком несчастье, а у меня за весь вечер не вздрогнуло ничего, просидела как телка. Ну а ты, Леня, как твоя интуиция? Ведь ты же тоньше устроен, ты эти вещи чуешь лучше меня.
Нет, и ему интуиция отказала. Ни сердце, ни душу не проколола тревога нормально пил, нормально закусывал. Даже парочку анекдотов стравил, про них же, про музыкантов. Легкая грусть лежала, правда, на сердце, неведомая печаль. Нынешней ночью он увидел во сне отца, и странным был этот сон. Весь вечер думал о нем, постичь пытался.
Сидит он будто у них во дворе, на зеленой лужайке — напротив ворот, и ждет кого-то. Теплый, солнечный день, стрекочут кругом брызгалки. Кого он ждет — непонятно... И вдруг раскрывается настежь калитка — и входит отец, весь черный какой-то, худой, до крайности изможденный. В такое рва¬нье облачен, будто собаки терзали. Он страшно отцу обрадовался, кинулся обнимать. И странная вещь его удивила. Вид синагоги в проеме калитки. Она напротив, через дорогу, — все верно! Однако ниже значительно. Ее никогда в проеме не видно, этого просто не может быть.
«Откуда ты, папа? — содрогаясь от жалости, спрашивал Йони. — Поче¬му ты такой худой и черный, такой измученный?»
«Сынок, не спрашивай, я тяжело для тебя трудился! — отвечал отец, уто¬пая в его объятиях. — Ты руку простер на самое здесь дорогое, вот и тебя наказать решили... самым тебе дорогим...»
— Алло, алло, приемный покой, больница? С вами говорит Шошана Маркус, мама Даниэля Маркуса, вы нам оставили сообщение. Мы только сейчас домой вошли, — говорила Шоша по телефону, вежливо и спокойно, без дрожи в голосе. И Йони ей удивился: до чего же она владеет собой! —Будьте добры, могу ли я получить дополнительную информацию? Вы сказали, что это была авария, дорожная авария. Что именно произошло? В каком состоянии наш сын? Где, когда, в каком месте? Скажите откровенно. Вы можете мне все сказать. Алло, алло, приемный покой?
Исчезли вдруг небеса и гулкое эхо его вопроса. Пропали, будто рубильником отрубило. Он разом все понял. И почему приходил отец, и почему синагогу ему показали. Все вдруг связалось, стало пронзительно ясным. И обожгло душу горючим стыдом.
- Ну и стервоза же там сидит! Браха ее зовут. Спасибо, что имя еще назвала… - решительно встав и загасив сигарету, негодовала Шоша. — Скажите пожалуйста, она слишком занята! У нее, видите ли, нету времени даже дышать. Не может дать никакой информации! И умирайте себе со страху, если хотите. Все, Леня, едем.
Простой сапожник Акива Маркус был человеком далеко не простым. Он часто из Азии выезжал. На Украину, в Прибалтику, Белоруссию. К древним могилам и склепам, подолгу общаясь с душами великих праведников, и воз¬вращался домой весь обновленный, излучая дивный свет и покой. Он верил в ангелов, он явно знался с ними, они ему помогали. Он знал устройство семи небес, законы высших сфер. Охотно мог рассказать, куда является человек по смерти своей. И как из памяти нашей там извлекают давно на земле забытое. Он любил повторять, что праведник — это тот, кто во всем оправдывает Все¬вышнего, ибо все происходит к лучшему, для исправления. И люди ему диви¬лись: откуда в нем вера такая? «Это не вера моя, это я точно знаю! — отвечал им Акива. — В Б-га верит любая кухарка, а знают его немногие».
— Вставай, дорогой, возьми себя в руки, — говорила Шоша. — И нервы побереги, нам предстоит встреча с самым ужасным, быть может. Поэто¬му... езжай осторожно, умоляю. А может, лучше, чтоб я повела?
«Представь себе, — говорил отец, — человек приходит туда. Рано или поздно, мы все придем, еще никто из жизни не выбирался живым. И надо поэтому знать, что тебя ждет. В мире, где нет допросов и пыток, не делают очных ставок. Где нет судей и нет палачей, нельзя солгать, отвертеться... Ибо все устроено удивительно просто. Тебя приведут в огромный зал наподо¬бие кинотеатра, усадят в кресло. Ты оглядишься кругом и обнаружишь массу знакомых — полный зал людей, с которыми прожил жизнь. Все, с кем когда-то общался. О ком подумал только — хорошо или плохо, все они будут там... Погаснет свет, и станет крутиться фильм... Быть может, ты испугаешь¬ся, закричишь, чтобы фильм немедленно прекратили. А может, будешь глядеть с удовольствием, со спокойной душой. Либо просто молчать, налива¬ясь жгучим огнем стыда. Ибо фильм этот будет весь о тебе. Из твоей же собственной головы, из твоей памяти — вся твоя сущность и истина. И отказаться от этого ты не сможешь».
Они вышли во двор. Белесые клочья тумана ползли над улицей, цепляясь за верхушки столбов. Светили в обрыв прожекторы. Здесь начиналось вади* Кельт — в конце их улицы, застроенной виллами. С пальмами во дворах, с кипарисами и плакучими ивами. Левее, чуть ниже, синагога, новенькая синагога у них в поселке. Белокаменная, со стрельчатыми окнами. Во дворе были разбросаны кубы с кирпичом, обернутые в полиэтилен. Тесаный камень в кучках, горки строительного хлама. Увидев это, Йони вздрогнул, затрепетал, чуть было не вскрикнул.
Шоша спустилась к воротам — открыть их. А он застыл под черепичным навесом возле машины, слушая голос здравого смысла: будь его воля, будь он сейчас один... Э нет, никуда бы он не поехал! Если сын еще жив, если Данику можно еще помочь, то только здесь, только сейчас. Упал бы на пол, на землю, и стал бы ползти. По грязи, по слякоти, как жалкий червь — на брюхе. И стал бы биться там головой. Кричать так, чтобы люди сбежали. Вся улица, весь их поселок. Пусть знают и слышат, пусть судят его и казнят. Ведь так еще говорил отец: каяться надо здесь, на этом, а не на том свете.

Но прежде чем поползти и биться там о порог, надо все отволочь назад: эти балки фигурные, деревянные, эту красную черепицу, кирпичи брусчатки, ведущей от гаража к дороге. А что еще он украл под покровом многих ночей? Чудовище! Как взбрело ему это в голову — воровать?.. До чего он дошел! Все, все отволочь обратно: черепицу — этот навес разобрать, расколупать с дорожки проклятые кирпичи. Киркой и топором — немедленно?!

Да, ну а Шоша? Бедная Шоша ведь знать ничего не знает. Подумает, крыша у мужа поехала. В обморок упадет. Нельзя ей сейчас открыться.

Он влез в машину, тихонько скатил ее на дорогу. С места они рванули вверх. Мотор еще не успел остыть. Йони включил отопление, им сразу стало тепло. Шоша закурила. Йони не имел привычки курить в машине. 3ная об этом, она садилась всегда сзади и курила в окно.

— Надо проверить в доме все мезузы*. Ты слышишь, Леня, — завтра же! Знаешь, кстати, как это делают? Снимают одну за другой и тут же проверяют. На этот счет существуют самые строжайшие инструкции: не оголяют дом даже на одну ночь...

Дорога была непростой. На горном крутом подъеме он вписывал тяжелую «вольво» в бесчисленные повороты. В кромешной мгле фары выхва¬тывали то обрыв, то нависшие козырьком скалы. За окнами моросила ка¬кая-то дрянь, Йони включил «дворники». Он слушал Шошу, но мыслями был не с ней, все больше и больше погружаясь в далекие воспоминания.

Сейчас он увидел себя в Голодной степи, много лет назад, молодым инже¬нером-картографом, в городе Янги-Ере, где писал свою кандидатскую. В гла¬зах стояло палящее солнце, сухие выжженные дали, поросшие колючкой, по¬лынью, перекати-полем. Будущий кандидат наук Леонид Маркус состоял в ту пору начальником маленькой экспедиции. Жили они в вагончике на краю города. Весь день таскались с ним по степи два паренька — с теодолитом, рейками, мерной лентой. Была полуторка в экспедиции, старенькая, расхля¬банная. Служил у него шофер по кличке Шершавый, бывший блатарь, с желтыми фиксами и повадками камерного пахана. И не было в мире более несчастного и невезучего человека, чем их Шершавый. Вечно он что-то терял: деньги, документы, бумажник. Из кузова крали у него инвентарь, инструменты. Ни дня не проходило без поломок, проколов. Вдобавок ко всему, он запросто мог заблудиться в ровной, как стол, Голодной степи и вместо Янги-Ера укатить в дрожащее, как мираж, марево — в Джизак, Баяут, Мирзачуль. Вконец теряв терпение, Йони решил шофера уволить. При свете тусклой лампочки в душном, раскаленном за день вагончике остались наедине.

- Нельзя мне парить шершавого, — пытался ему тот внушить.—Все из-за блядок моих. Поверишь, начальник, по телефону лишь позвоню — и тут же триппер хватаю. Ну просто чертовщина какая-то! А в Самарканде у меня жена, детишки... Ну ты же умный мужик, начальник!

...Шоша опустила ему на плечо руку.

- Леня, потише езжай, не нервничай. Видишь, мигалка желтая? Тут пару недель назад была авария, именно в этот час.

Он сбавил скорость. Они осторожно проехали пустой перекресток. Сно¬ва рванули наверх. Шоша закурила еще сигарету.

—Где-то здесь, на Бар-Илане, живет удивительный рав*, лучший в Иеруса¬лиме специалист по мезузам. Не просто находит на пергаменте порчу, а гово¬рит тебе—из-за какого греха случилась в доме болезнь. Из-за чего несчастье свалилось. Дурной ли глаз, проклятие, невезуха. Или же вообще—стоит твой дом на мертвых костях. Всякую нечисть видит. Он много, правда, берет, но я бы его пригласила.

«Этих следопытов только мне не хватало...» — подумал Йони. А память снова вернула его в далекое прошлое.

Когда в отказе они голодали, он шел в гастроном и запросто крал колбасу. Во всем их районе один был такой гастроном самообслуживания, на улице Высоковольтной. Полно народу, давка и толчея, бесконечные очереди. Во¬ровать было совсем не трудно. Особенно в холодные дни. Под куртку или пальто — парочку палок себе за ремень. А в кассе платил за мелочь: банку томатов, брусок маргарина.

 

Далее>>

<< Назад к содержанию

БЛАГОДАРИМ ЗА НЕОЦЕНИМУЮ ПОМОЩЬ В СОЗДАНИИ САЙТА ЕЛЕНУ БОРИСОВНУ ГУРВИЧ И ЕЛЕНУ АЛЕКСЕЕВНУ СОКОЛОВУ (ПОПОВУ)


НОВОСТИ

Дорогие читатели и авторы! Спешим поделиться прекрасной новостью к новому году - новый выпуск альманаха "ДИАЛОГ-ИЗБРАННОЕ" уже на сайте!! Большая работа сделана командой ДИАЛОГА. Всем огромное спасибо за Ваш труд!


Поздравляем нашего автора Керен Климовски (Израиль-Щвеция) с выходом новой книги. В добрый путь! Удачи!


ХАГ ПУРИМ САМЕАХ! С праздником Пурим, дорогие друзья, авторы и читатели альманаха "ДИАЛОГ". Желаем вам и вашим близким мира и покоя, жизнелюбия, добра и процветания! Будьте все здоровы и благополучны! Счастливых всем нам жребиев (пурим) в этом году!
Редакция альманаха "ДИАЛОГ"


ДОРОГИЕ ДРУЗЬЯ! ЧИТАЙТЕ НА НАШЕМ САЙТЕ НОВЫЙ 13-14 ВЫПУСК АЛЬМАНАХА ДИАЛОГ В ДВУХ ТОМАХ. ПИШИТЕ НАМ. ЖДЕМ ВАШИ ОТЗЫВЫ.


ИЗ НАШЕЙ ГАЛЕРЕИ

Джек ЛЕВИН

Феликс БУХ


© Рада ПОЛИЩУК, литературный альманах "ДИАЛОГ": название, идея, подбор материалов, композиция, тексты, 1996-2017.
© Авторы, переводчики, художники альманаха, 1996-2017.
Использование всех материалов сайта в любой форме недопустимо без письменного разрешения владельцев авторских прав. При цитировании обязательна ссылка на соответствующий выпуск альманаха. По желанию автора его материал может быть снят с сайта.