«Диалог»  
РОССИЙСКО-ИЗРАИЛЬСКИЙ АЛЬМАНАХ ЕВРЕЙСКОЙ КУЛЬТУРЫ
 



Ефим ЭТКИНД



СМОТРЕВШИЙ СКВОЗЬ СТЕНЫ



Вижу идущего через горы времени,
Которого не видит никто. Вл.Маяковский
В альманахе «Тарусские страницы», появившемся вопреки всякой логике в 1961 году, было напечатано загадочное стихотворение Давида Самойлова «Памяти А.Р.». Я обратил внимание на строки:
Он был убогим инвалидом
Не бывшей - будущей войны...
И внезапно догадался: да ведь «А.Р.» - это Алик Ривин! Самойлов имеет в виду стихотворение, оставшееся неопубликованным, как все, что сочинял Ривин; его начало вспоминалось мне в военные годы:
Вот придет война большая,
Заберемся мы в подвал.
Тишину с душой мешая,
Ляжем на пол наповал...
Вероятно, он погиб от голода во время блокады в 1942 году - лет двадцати пяти. Или покончил с собой. Впрочем, голодной смертью он мог умереть и без всякой блокады, в самое благополучное довоенное время.
* * *
К нам он приходил неожиданно, ставил на обеденный стол замызганный чемоданчик и произносил: «Гиб гелд» (дай денег). «Гелд» у нас не было - обеих месячных стипендий едва хватало недели на две, и мы сами, Катя и я, редко бывали сыты. Ривину мы отдавали бутылки. Он складывал их в чемоданчик, где обычно уже сидела кошка, и уходил на промысел: кошку за три рубля сдавал в университетскую лабораторию, бутылки - на приёмный пункт. Кажется, только этим «гешефтом» (как он обозначал свою нехитрую коммерцию) Ривин и существовал, других источников дохода не помню. Две женщины иногда поддерживали его: критик и переводчица, Тамара Юрьевна Хмельницкая и германистка Раиса (Леля) Френкель. С последней был, кажется, роман; в стихах Ривина об этом грубовато и невнятно сказано:
Оставьте меня, я простой и хороший,
Я делал всю жизнь, что делали вы.
В передних я путал любовь, как калоши,
И цацкался с Лелькой на спусках Невы...
Что же до Тамары Хмельницкой, то она поверила в гениальность Ривина, услыхав в его воющем чтении поэму «Рыбки вечные» и просто купила у автора рукопись - те засаленные, измазанные сажей бумажные лохмотья, на которых во все стороны прыгали корявые буквы, складывающиеся в песенные куплеты:
Лещик, лещик, милый лещик,
Кругло выпуклый щиток!
Ах, какой хороший резчик
Нарезал тебе бочок!

Как расплющенный бочонок,
Как горбатый тонкий лист,
Как блестящий пятачонок,
Как зеркальный оптимист.

Лещик, лещик мой хороший,
Серебристый, нарезной!
Как расплавленные гроши,
Ты лежишь передо мной,

Плавниками колыхая,
Разевая тонкий рот...
А жизнь проходит штанами махая,
И в лицо тебе плюет!
Заунывно и тихо напевал он эти стихи и вдруг без всякой паузы начинал надрывно кричать - голосом, поднимавшимся все выше:
Не пройдет такого года,
Не пройдет такого года,
Не проедет такого дня,
Чтобы новая погода,
Чтобы новая погода,
Чтобы новая погода
Не покомкала меня!
Он картавил - «р» звучало как «х», твердое «л» как «у» («Пуавниками коуыхая...»), шепелявил, гнусавил. Но в его чтении была магнетическая сила - оно затягивало, оглушало, пугало, иногда внушало нечто, близкое к отчаянию. Когда он в нашем доме появился впервые - в феврале 1940 года - мы в самом деле испугались: неподвижного взгляда черных глаз, мелькавшей в воздухе правой руки, на которой не было пальцев, оглушительного воя стихов с видениями из ночного кошмара, в которых звучала зрелая решимость покончить с жизнью:
Вниз головой, вниз головой,
Грызть кукурузу мостовой!
«Кукуруза мостовой» - можно ли точнее и страшнее сказать о мощеной булыжниками улице, которую самоубийца видит из окна, прежде чем на нее упасть? В стихах Ривина постоянен такой предсмертный взгляд: последнее впечатление обреченного на казнь. Или решившегося на самоубийство.
Мы жили легко, даже весело: нам было чуть больше двадцати. Любили, сочиняли пародии, пели смешные песни, читали романы по курсу французского Просвещения, играли в покер. А страна утопала в крови - наша молодость старалась - или пыталась - этого не видеть. Пишу эти строки в феврале 1994 года, 54 года спустя, а вот сегодня утром, еще не зная, что мне предстоит писать, я прочел впервые опубликованное (в «Московских новостях») последнее слово Н.И.Ежова - он произнес его в заседании Военного Трибунала 3 февраля 1940 года, а 4 февраля был расстрелян. Ежова, ответственного за пытки и убийства многих сотен тысяч ни в чем не повинных людей, подвергли самого избиениям и пыткам («На предварительном следствии я говорил, что я не шпион, что я не террорист, но мне не верили и применили ко мне сильнейшие избиения»); он признал свою вину, как он ее понимал, - совершенное им преступление сводилось к тому, что он казнил недостаточно врагов. («Я почистил 14000 чекистов. Но огромная моя вина заключается в том, что я их мало почистил»). Это происходит 3 февраля, - а ведь я именно об этом времени рассказываю. В эти самые дни у нас бывал Ривин и, зажмуриваясь, срывающимся голосом не то пел, не то рыдал:
Это было под черным платаном,
На дорожке, где жабы поют.
Там застыл Купидон великаном,
Там зеленый и черный уют.

Там летала в рассыпанных косах,
Золотистая харя лица,
И в главах, удивленно раскосых.
Золотилось два томных кольца.

А потом они стукнулись дружно
И упал под веко в белки.
Ничего им на свете не нужно,
Ни любви, ни цветов у реки...
А дальше шли строфы, в которых концентрированно воспоминание о терроре 1937-1939 годов и даже как бы отразилась судьба самого Ежова, сказавшего о себе в последнем слове: «Я признался во всех обвинениях, потому что по своей натуре не мог выносить над собой насилия":
Я поднял удивленную ручку,
Удивленную ручку поднял,
Подмахнул на листе закорючку
И судьбу на судьбу променял.

И меня положили за стены,
На холодный, на каменный пол.
Дали мне на подстилку две смены
И расшатанный старенький стол...

После смерти земные убийцы
Удаляются жить на луну...
Его не сажали. Подвалов Лубянки и Шпалерной он не видел. Мог ли Алик Ривин знать, что в те самые дни, когда он сходил с ума от ужаса, когда выл свои фантасмагории, в России расстреливали тысячи людей в сутки, не меньше одного в секунду? Переходя Литейный проспект, мог ли он догадываться, что происходило внизу, под его ногами? Там были пыточные камеры и расстрельные подземелья; потоки крови по специальным трубам сливались в канализацию и в Неву. Представим себе на мгновение, что Божественному Оку дано увидеть то, что происходит одновременно в один и тот же день 3 февраля 1940 года: Ривина, который, жмурясь от ужаса и стихового напета, орет свои рифмованные кошмары, полумертвого Ежова, который, ожидая казни, почти шепотом раскаивается в собственной либеральности, профессора Д.Д.Плетнева, который напишет про эти самые дни Ворошилову: «Ко мне применялась ужасающая ругань, угрозы смертной казнью, таскания за шиворот, душение за горло.., угрозы вырвать у меня глотку и вместе с ней признание... Всем этим я доведен до паралича половины тела...». Таким Божественным Оком может 6ыть только поэт: ему дано прозрение - способность чувствовать и переживать то, что не переживает никто. Сверстники Ривина играли в покер, а рядом с ними - в том же трехмерном пространстве, в котором они жили, - скитался уродливый, никчемный мальчишка, торговавший бродячими кошками и пустыми бутылками, и смотрел сквозь стены, видел горы мертвецов и потоки крови там, где они видели физкультурные парады и «Лебединое озеро». Когда Пушкин написал «Пророка», он не выдумал ничего небывалого: поэт слышит «И гад морских подводный ход, И дольней лозы прозябанье»; поэт угадывает будущее («Вижу идущего через горы Времени...») и прозревает сквозь толщу земли и стен.
* * *
Каким-то непостижимым образом поэту дано знать то, что скрыто от всех. Не надо отмахиваться от этой правды - она важнее всего, что может открыть людям литературоведение. Мандельштам многое сказал людям, но что сравнится с угаданным им в тридцатые годы? Он умолял судьбу увести его туда, «где не видно ни труса, ни хлипкой грязцы, ни кровавых костей в колесе», он в 1932 году знал о кровавых костях. И Маяковский знал о том, чем был год «великого перелома», - он тоже смотрел сквозь стены; потому и застрелился. Это куда существеннее, чем крушение «любовной лодки», которая «разбилась о быт». Тот еврейский мальчик, о котором я вспоминаю, погиб, не прославившись, даже не увидев ни одной напечатанной страницы. Но он был поэтом, в самом истинном смысле этого понятия - прозорливцем. Всем окружающим он казался: не то безумцем, не то юродивым; потому что они и жили в разных мирах. Они собирались по вечерам, потягивали вино и пели модную в конце тридцатых годов, беззаботно лихую песню Лебедева-Кумача и Дунаевского из кинофильма «Веселые ребята»:
Капитан, капитан, улыбнитесь,
Ведь улыбка - это флаг корабля.
Капитан, капитан, подтянитесь,
Только смелым покоряются моря!..
Ривин жил с ними рядом, видел в кино «Веселых ребят», но смотрел сквозь стены, чувствовал, что Лебедев-Кумач существует как заслон, а позади «улыбки», которая - флаг корабля, провал в черный ужас. И пел он ту же песню тридцатых годов - иначе. От еврейского гротеска в его «Капитане» кровь холодеет в жилах:
Капитан, капитан, улыбнитесь,
Кус ин тохес*, это флаг корабля...
Наш корабль - без флагов и правительств,
Во Вселенной наш корабль - Земля.

Мы плывем, только брызжем звездами.
Как веслом, мы кометой гребем.
Мы на поезд судьбы опоздали,
Позади наш корабль времен.

Так над жизнью, над смертью, над валом,
Над разбрызганным зеркалом звезд,
Улыбнись, капитан, над штурвалом.
Наступи этим волнам на хвост.

Раньше взлета волну не поймаешь,
Раньше света не встанет звезда...
Капитан, капитан, понимаешь?
Раньше жизни не будет судьба!..

Так над жизнью, над валом, над смертью,
Над разбрызганным зеркалом звезд,
Улыбайся, товарищ, бессмертью,
Наступи ему сердцем на хвост.
Можно ли забыть о том, что свою «Песенку о капитане» В.Лебедев-Кумач написал в 1937 году, как, впрочем, и «Веселый ветер», и «Песню о Волге», где весь смысл сводится к строкам: «Наше счастье, как молодое, Нашу силу нельзя сокрушить. Под счастливой советской звездою Хорошо и работать, и жить...». Это, повторяю, 1937 год. Примерно в то же время созданы строки, звучащие - сегодня - пародийно: «Всех лучше советские скрипки на Конкурсах мира звучат, Всех ярче сверкают улыбки Советских веселых девчат...».
А в Ленинграде бродил по переулкам и дворам Алик Ривин, перепевавший все песни своих современников. Шагая с торжествующим оптимизмом в первомайских колоннах демонстрантов, молодые люди горланили «Каховку» Михаила Светлова, увековечившую романтику Гражданской войны - лучшую легитимацию режима:
Каховка! Каховка! Родная винтовка,
Горячая пуля, лети!
Иркутск и Варшава, Орел и Каховка -
Этапы большого пути.

Ты помнишь, товарищ, как вместе сражались,
Как нас обнимала гроза?
Тогда нам обоим сквозь дым улыбались
Ее голубые глаза...
Ривин распахивал окно в другой мир:
Ты помнишь, товарищ, как вместе сражались,
Как небо за нами бежало дождем,
Как вихри дождя завивались и мчались,
И мы говорили дождю: подождем.

И он подходил и лизал наши руки,
И бился в колени беззубым лицом...
Романтика, братоубийственных сражений уступала место бесконечности мироздания. Многие стихи Ривина отталкивались от всем известных куплетов или строк, продолжали их по-новому и всякий раз опровергали привычные представления. Кто же не помнил стихов Пастернака, навлекших на него ироническое прозвище «гениальный дачник»?
Годами когда-нибудь в зале концертной
Мне Брамса сыграют - тоской изойду.
Я вздрогну, я вспомню союз шестисердый,
Прогулки, купанье и клумбу в саду...
Гениальный? Конечно. Но и, несомненно, - дачник. Ривин меньше всего был дачником: в его перепеве - мироощущение трагической и неотвратимой бездомности:
Годами когда-нибудь в зале конвертной
Мне Боря сыграет свой новый хорал,
И я закричу, как баран мягкосердый,
Как время кричит, как Керенский орал.

Оставьте меня, я смешной и хороший,
Я делал всю жизнь, что делали вы.
В передних я путал любовь, как калоши,
И цацкался с Лелькой на спусках Невы.

Годами когда-нибудь в зале концертной
Я встречу Бориса и Лелю вдвоем.
А после в «Европе», за столом десертным,
Без женщин, спокойно, мы все разберем.

И Боря ударится взглядом собачьим
Об наши живые, как души, глаза,
И мы, наплевавши на женщин, заплачем,
Без женщин нельзя и без звуков нельзя.
Не помню, кто такой в этих стихах Боря - возможно, Пастернак. (Наверное, я спрашивал, да забыл). Жаль, что поэзия Ривина до Пастернака не дошла, он ее оценил бы - и как стихи, и как прорыв в неведомое. Зато ее запомнил другой замечательный современник, Давид Самойлов

 

<< Назад к содержанию 

БЛАГОДАРИМ ЗА НЕОЦЕНИМУЮ ПОМОЩЬ В СОЗДАНИИ САЙТА ЕЛЕНУ БОРИСОВНУ ГУРВИЧ И ЕЛЕНУ АЛЕКСЕЕВНУ СОКОЛОВУ (ПОПОВУ)


НОВОСТИ

4 февраля главный редактор Альманаха Рада Полищук отметила свой ЮБИЛЕЙ! От всей души поздравляем!


Приглашаем на новую встречу МКСР. У нас в гостях писатели Николай ПРОПИРНЫЙ, Михаил ЯХИЛЕВИЧ, Галина ВОЛКОВА, Анна ВНУКОВА. Приятного чтения!


Новая Десятая встреча в Международном Клубе Современного Рассказа (МКСР). У нас в гостях писатели Елена МАКАРОВА (Израиль) и Александр КИРНОС (Россия).


Редакция альманаха "ДИАЛОГ" поздравляет всех с осенними праздниками! Желаем всем здоровья, успехов и достатка в наступившем 5779 году.


Новая встреча в Международном Клубе Современного Рассказа (МКСР). У нас в гостях писатели Алекс РАПОПОРТ (Россия), Борис УШЕРЕНКО (Германия), Александр КИРНОС (Россия), Борис СУСЛОВИЧ (Израиль).


Дорогие читатели и авторы! Спешим поделиться прекрасной новостью к новому году - новый выпуск альманаха "ДИАЛОГ-ИЗБРАННОЕ" уже на сайте!! Большая работа сделана командой ДИАЛОГА. Всем огромное спасибо за Ваш труд!


ИЗ НАШЕЙ ГАЛЕРЕИ

Джек ЛЕВИН

© Рада ПОЛИЩУК, литературный альманах "ДИАЛОГ": название, идея, подбор материалов, композиция, тексты, 1996-2021.
© Авторы, переводчики, художники альманаха, 1996-2021.
Использование всех материалов сайта в любой форме недопустимо без письменного разрешения владельцев авторских прав. При цитировании обязательна ссылка на соответствующий выпуск альманаха. По желанию автора его материал может быть снят с сайта.