Главная > "ДИАЛОГ-30" (Том 1) > Елена АКСЕЛЬРОД (продолжение)

В РАМКЕ НА НЕСТЫНУЩЕЙ СТЕНЕ 

 ИЗ ПОЭТИЧЕСКОГО ФЕЙСБУЧНОГО ДНЕВНИКА 2026 ГОДА

НОВОГОДНЕЕ

Чуть розовеют фонари,

округлые, как луны. 

За тонкой стенкой – раз-два-три –

подросток мучит струны. 

Не спит мой музыкальный пес,

Роялю подвывает.

В окошке шарканье колес.

над книгой муж зевает…

За дверью в небе светляки

молчат, и немы луны.

Вдоль улицы, как вдоль реки,

январь струится юный. 

В тишайшем запахе зимы,

неспешной, долгожданной,

забуду, что на грани мы,

что радоваться рано.

И, право же, на что роптать?

этюды, книжек груда –

не почитать, так полистать,

но в сотне верст отсюда…

Играй, солдатик – раз-два-три. 

Пусть непослушны звуки,

спокойно в нотный лист смотри –

в прелюдию разлуки.

02.01

«ЯНВАРЬ В МААЛЕ АДУМИМ»

А в Маале ветер алее.

Крапленый негаснущей рябью деревьев,

Просит воды, лихорадкой болеет,

Пес ему вторит у запертой двери.

Воют, скулят нестройным дуэтом,

Плачут – и сжалилось небо над ними,

Обрушилось тысячепалым кастетом,

Вспыхнуло выхлопами резными.

Спрятался ветер за горные спины,

Пес замолчал и в кресло забился.

С черным асфальтом шепчутся шины,

Камень лоснится, ливнем облизан. 

Августом детства пахнула прохлада.

Как на крыльце, пес поет на балконе.

Над крышами выгнула спину наяда

В легком своем, полосатом хитоне.

09.01

В ПУСТЫНЕ

Зачем ты снова ломишься в тетрадь,

Минувший год? И так не позабуду.

Да и тетрадь пора огню предать,

К тому же печка под рукой, повсюду.

Небесные дрова пылают так,

Что все сгорает, будто не бывало.

Нет веток. Нет листвы. Один сушняк

И белое, как пепел, покрывало.

Доверимся Тому, кто топит печь,

Кто раз иль два в году гремит заслонкой,

Чей гнев свиреп, непостижима речь,

Кто жар зальет, ушат обрушит звонко,

И снова за свое. Но дождь благословен –

Глоток воды. Прохладная примочка.

Средь отдыхающих от зноя стен

Ростком надежды слово-одиночка.

12.01

ТОТ ФЕВРАЛЬ 

«Сталь и шлак» – роман В.Попова.

Сталинская премия, 1948. Из энциклопедии

Оттепель не скоро. В тот февраль

Я домой подружек не водила. 

Шлак по рельсам гнали, ну а сталь

Конвоировала и судила.

Но писала я про «Сталь и шлак»

Всем моим подружкам сочиненья...

Папин не фильтрованный табак

Бабку доводил до исступленья.

Чуть курился в комнате дымок,

За стеной со сладкою надсадой

Дребезжал романсы тенорок,

И плескалась, хохоча, наяда

В цинковом корыте, с ней сатир

Под сорокаградусным нектаром.

Отзвуки почти античных игр 

Лезли в щели вместе с перегаром.

Мальчик рос за ширмой раскладной, 

Прятался от мамкиных гулянок

У меня… С дворовою шпаной

Не якшался пуганый подранок.

Он за мной покорно в школу брел

И в затылок получал «жиденка»,

Весь хоккей горластый, весь футбол,

Пригибаясь, обходил сторонкой…

Та шпана уволокла давно

Памятник отцу, отлитый в бронзе.

Где дружок мой – опочил ли в бозе,

Иль стучит с дедкáми в домино?

Балки черные лачуги нашей

Больше не желают сниться мне.

Только двор бельем морозным машет

В рамке на нестынущей стене.

06.02

* * *

«Каждый пишет. Как он слышит… »

                                           Булат ОКУДЖАВА

В эту ночь мой город горный

спит в ливрее сине-черной,

разодет, как на парад

в звездах с головы до пят –

хоть дыши, хоть не дыши,

хоть пиши, хоть не пиши.

В эту ночь в пустыне горной

я, замолкшая позорно,

обретаю слух и речь.

Вновь посыпалась картечь

слов незваных, долгожданных…

Боже, дай мне их сберечь!.

09.02

* * *

Радуюсь! Просторна клеть.

Место есть повесить платье,

Есть простенок для кровати,

Стол еще не начал тлеть.

Дверцу можно отворить,

С листьями перемигнуться,

К небесам переметнуться,

За штакетником парить…

Медлю, довообразив

В сонных сутках нелюдимых

Голоса невозвратимых,

Волн глухой речитатив.

13.02

* * *

1

Как просто нам дается грех,

Как трудно покаянье!

Оглянешься – и сеть прорех

Мелькнет на гладкой ткани.

Стараюсь вспомнить каждый шаг,

Размотана катушка.

Но нитку не поймать никак,

Чтоб вдеть в слепое ушко.

2

Потому-то, наверно, бессонницей маюсь,

Что во сне просыпается совесть,

Колобродит, бесчинствует... Я поднимаюсь,

Разлепляю глаза, чтоб незваную в слове

Запереть, но она, бестелесная, тает,

Забивается молча за толстые шторы.

Вроде, сплю... Тут как тут она. Память листает.

За тяжелыми шторами шепот и шорох.

16.02

* * *

Засыпать под свист соловья

Мне, взращенной столичным ревом,

Мне – беспечная нежность твоя

Под живым бесконечным кровом!

Мне – считать и не сосчитать

Сердобольной кукушки посулы,

Одуванчики в строчки вплетать,

Не впуская привычные гулы.

В переменчивом ритме дождя

Мне – ловить ободрения ноты,

Быть собой, от себя отойдя,

Перепутав паденья и взлеты…

Мне – вдыхать сирень в тишине,

В стороне от вседневных аварий!

Но зачем он мерещится мне – 

Отрезвляющий запах гари?

20.02.

***

Окно выходит на забор,

а на заборе кот

съезжает джип с пустынных гор,

съезжает с гор шофер.

Ты снизу вверх глядишь на них,

в стекло уткнувшись лбом,

внезапно налетевший стих

растет, как снежный ком

и тает, как дразнящий снег,

блеснувший на Хермоне.

Зачем напрасно морщить лоб

за беглецом в погоне?

23.02

* * *

Помилуй, Господи, тех,

Кому труднее, чем мне,

А мне – от моих утех –

Оставь виноград на стене –

Вон как вздернул усы,

Радуясь краткой весне,

Седок небывалой красы

На каменном скакуне.

Помилуй, Господи, тех,

Кому не мила и весна. 

А мой итог, мой успех –

Субботний глоток вина,

Визит незабудок с утра

Роем вбежавших в сад,

Над книгой полночное бра

И Твой примиренный взгляд.

27.02

* * *

Не с кем разделить воспоминанья –

Впрочем, ни к чему и вспоминать.

Опыт мой никто делить не нанят,

За грехи не станет мне пенять.

Постараюсь отогнать все тени

И довольствоваться ежечасным.

На ночь закрывается растенье,

Днем пылавшее соцветьем красным.

Да и день мой розовел не бойко...

Почему же память тут как тут –

Не согласна заниматься кройкой,

Урезать растянутый маршрут.

Он и так исчез наполовину,

Полусмыт из памяти непрочной. 

Надо ли выстраивать плотину

На пути речушки худосочной?

Что ж? Попытка, говорят, не пытка.

Вот и пробую не впопыхах. 

Дверь забита, на крючке калитка,

Но в заборе лаз, просвет в дверях.

03.03

АВТОБУС В НÉГЕВЕ

Вечер. Автобус. Полюшко-поле.

Детство. Отец. Померещилось, что ли?

Смуглый красавец крутит баранку

В такт, словно старую крутит шарманку.

Эхом протяжным – поле в пустыне.

Пахнет жнивьем иль настоем полыни?

Неуловимые льются слова.

Плещется детство, всплывает Москва.

Папа насвистывает негромко...

На окоеме черная кромка.

Все перемолото. Все отзвучало.

Брось. Позабудь. Начинаем сначала.

Не допетляла дорога покатая,

Не досияло солнце патлатое,

Из нескудеющего сосуда

Тушью окатывает верблюда

И совмещает единою волей

Сполох в пустыне и полымя в поле.

06.03

* * *

В каком году, в каком бреду

так гулко так пустынно?

Я годовалая, бреду,

держась за сына.

Куда-нибудь да приведет,

а много ль надо?

Вон старичок-сверчок поет

или цикада.

09.03

ЗЕЛИКУ АКСЕЛЬРОДУ

Взгляд мечется. Руки невольно дрожат,

Но страх заглушаешь последнею шуткой,

Не зная еще, что ты в клещи зажат

Меж двух душегубок – и нет промежутка.

Над Минском твоим нависают враги.

Уже содрогнулись тюремные стены.

За дверью глазастой шныряют шаги,

Конвой суетится... Близки перемены.

Из клеток на улицу гонят штыки –

Под небом освистанным что за прогулки?

Но как от тебя мы в тот миг далеки –

В Москве затемненной, в затихшем проулке.

Не видели, как тяжело ты бежал,

Не видели, как твой сокамерник тощий

Фуфайкой укрыл тебя, и наповал 

Был выстрелом срезан, лишь кинулся к роще.

До газовой печи дойти не успев,

Сгорел ты от пули, родимой, российской.

Заглох твой растерянный, чуткий напев,

И нет виноватых, и нет обелиска.

11.03

В ГОРАХ

Я силюсь проникнуть в молчание гор,

Я силюсь постичь нескончаемый спор:

Спор между звуком и тишиной,

Долиной речистой, немой крутизной.

Но, может быть, спор этот — вовсе не спор,

А просто высокая сдержанность гор,

А просто презренье к пустой суете,

К сумятице слов на помятом листе.

                        16. 03

Рада ПОЛИЩУК.  ОТКРОВЕННЫЙ  ГОЛОС  ЕЛЕНЫ  АКСЕЛЬРОД 

                               …Отчаянье и забвенье, 

                                   Немые тюремные стены –

                                   Лишь музыка, только пенье, 

                                   Лишь голос мой откровенный.

Голос мой откровенный – так сказать о себе может лишь тот, кто не допускает ни грана фальши – ни в мыслях, ни в слове. Ни в сокровенных мыслях, ни в поэтическом слове.

Это не кокетство, не игра, не поэтический образ, скорее – признание. И не публичное, площадное, а  интимное, себе своими стихами нашептанное. 

Себе – нашептанное, нами – услышанное. 

Себе, потому что степень откровенности – наивысшая. Это уже и не откровенность даже, а откровение – как акт покаяния, сопричастности, незабвения. 

Поэт Николай Панченко написал когда-то, еще в семидесятых: «Поэзия Елены Аксельрод – это судьба человека, положенная на стихи». Судьба Елены Аксельрод. И моя судьба. И ваша. И судьба нашего народа.

Доверительность, с которой Елена обращается к нам, предельна, порою кажется – запредельна. Так открыть свою душу может лишь очень доверчивый и мужественный человек. Мужественный –  в своей почти детской незащищенности.  Может быть, поэтому ее тихий голос звучит как свой, внутренний, и все узнаваемо, даже то, чего не видел, не знаешь, но почему-то чувствуешь и понимаешь.   

  Стихи Елены Аксельрод – как камертон. По ним можно выверять непростую мелодию песни российского еврейства. В этой песне, как и в Лениных стихах, извечные еврейские грусть и печаль, переплетаясь с искони российской тоской, помножены на тоску и печаль и по России, и по Земле Обетованной. 

                                     Чего ждала, сама не ведала,

                                     Но повела молитва дедова –

                                     Надежды рвущаяся нить.

                                     И привела. И нить все тянется.

                                     Я возвращенка, я изгнанница…

Я – возвращенка, я – изгнанница. Может ли быть что-то трагичнее этого? Щемит сердце от боли. И чувствуешь боль поэта, прорывающуюся сквозь неброскую  сдержанность слова. Почти каждая строка Елены Аксельрод точна как математическая формула, почти в каждой слышится мудрость души, не познавшей, но познающей мир, болезненно, глубоко и просветленно. Вот, попав в «город вечный», она поняла, что «жизнь после смерти есть». И сразу же вслед за этим пришло горькое осознание того, что «больше полувека жила, не зная, что в раю больней…» А вот ей открылась иная тайна: «Грань угасанья ярка, // Грань угасанья прекрасна». А вот – признание в любви, не скороспелое, легкодумное, но выстраданное: «Восток иудейский – вторая любовь и беда».  И, наконец, –   прямое обращение к тем, кому распахнула душу, кого впустила в себя: «Я не хочу, чтоб меня забывали…».

И хочется заверить – не забудем! Как на цветаевское отчаянное «…а еще за то меня любите…» – все время хочется кричать запоздало: «любим! любим!»

Болью и любовью пронизаны все стихи Елены Аксельрод, подлинной болью и не показной любовью. Это чувствуешь сразу и безошибочно – биением собственного сердца, отзывающегося на каждое слово поэта своим, сокровенным, созвучным. 

Есть у Елены Аксельрод строфа, гениальная в предельной смысловой и эмоциональной точности. Лучше не скажешь. Но какого мужества требовало каждое слово, написанное кровью сердца, перемешанной со слезами, если даже глазами читать больно и в горле саднит, и перехватывает дыхание. И если не в первый раз читаешь, а знаешь наизусть, все равно больно, потому что всякий раз – по живому:

                      Не знать бы привилегии печальной

                      Расстаться с тем, с чем всей душой срослась, – 

                      С чужбиной нареченной, изначальной,

                      Той, что с рожденья родиной звалась.  

В 1976 году сказано…  Или сегодня?.. Или пять тысяч лет назад?..

Неужто навсегда верны слова Юлиана Тувима: «только нет приюта в мире человечьем // странникам евреям с песней сумасшедшей…» Неужто – навсегда?

<< Назад - Далее >>

Вернуться к Выпуску "ДИАЛОГ-30" >>