Главная > "ДИАЛОГ-30" (Том 1) > Леонид БАХНОВ

Леонид БАХНОВ (Россия)

 Прозаик, журналист, литературный критик, редактор, педагог. Родился в 1948 году в городе Уфа, живет в Москве.

* * *

Начну с автохарактеристики. Главная моя черта – страсть к притворству. Много лет притворялся, что не печатаюсь в альманахе «ДИАЛОГ», при этом с такой артистичностью, что поймать меня было практически невозможно. Нет, не был, не участвовал – хоть все выпуски прочитайте!

Но можно заглянуть и в более отдаленные времена. Сначала, в 1948 году, в уфимском роддоме  притворился, будто меня взаправду рожают. Потом до 6 лет притворялся послушным мальчиком – по месту рождения. Потом принялся притворяться, будто живу в Москве. Причем делал это с такой изощренностью, что эта роль вошла в мою плоть и кровь. Притворялся учеником средней школы. Затем изо всех сил стал делать вид, будто хочу стать учителем русского языка и литературы. Потом напустил на себя личину учителя. Потом ее сбросил, стал строить из себя журналиста, критика и вообще литератора. В эту роль мне пришлось вживаться самым серьезным образом, даром что последняя стезя притворства вела меня большую часть жизни – сперва в журнале «Литературное обозрение», потом в журнале «Дружба народов».

В конце концов, я притворился, будто хорошо помню свои детские и юношеские годы, и стал писать такие рассказы-воспоминания, знакомясь с которыми еще не вышедшая книга «Внуки Арбата» сделала вид, что вот-вот выйдет. Некоторыми из рассказов я – уже на полном серьезе – делюсь с читателями юбилейного выпуска альманаха «ДИАЛОГ». К теме которого без всякой придури возвращаюсь. Делая вид, что работаю в «Дружбе народов» (а этот вид притворства затянулся у меня на три десятилетия), я, понятно, не мог не заметить выпусков нового альманаха. Следил за ним. Какие сочинения, какие имена, какие смыслы! Чем дальше, тем больше радовало то, что в «ДИАЛОГЕ» я вижу не только авторов, до боли знакомых мне по «Дружбе народов», но и новые имена ивритоязычных писателей разных поколений. 

Поэтому – за «ДИАЛОГ», дамы и господа!

Мазал тов! 

ВНУКИ АРБАТА

Рассказы  

САМОВАРЧИКИ

Пятого марта умер Сталин, а накануне, четвертого, справляли мой день рождения. Мне исполнилось пять лет. Было много выпито какао и съедено беляшей. А еще была роскошь – шоколадные конфеты. Настоящая роскошь, поскольку в Уфе шоколадных конфет не было, а в Москве посылки с ними не принимали.

Конфеты приехали с Марком Бернесом. Тот двигался с гастролями куда-то в Сибирь, и на вокзал точно в указанное в телеграмме время за ними должен был прибыть дядя Лёка. К его большой радости: как же, познакомиться с таким знаменитым человеком! К тому же в известном смысле собратом по ремеслу – дядя Лёка был оперным певцом.

То есть это была посылка от моих мамы-папы. Кроме конфет там наверняка были еще подарки, но их я не помню. Помню конфеты.

А на следующий день умер Сталин. Просыпаюсь, а в доме какая-то странная тишина. Или растерянность. Словом, что-то не то. И по радио грустная музыка играет. А раньше все гармошки были, балалайки да всякие развеселые песни народными голосами.

Входит Матенька (это мамина мама, почему-то я ее так называл. Вернее, не почему-то, а чтобы не называть мамой – мама, дескать, у тебя в Москве, а я – Матенька. Матенькину маму я называл «бабушка», хотя она была мне прабабушкой. Да и дядя Лёка был дядей не мне, а маме, Матеньке же приходился братом. Такая вот у нас была семья, пока мои родители не получили комнату). Входит Матенька и говорит:

– А знаешь, Лёнюшка, Сталин умер.

А я ничего не отвечаю. Это она мне потом рассказывала. Молчу. Осмысляю, значит, это известие. Проходит некоторое время. Грустная музыка все играет. И какой-то необычный, чуть запыхавшийся голос иногда возникает. А потом снова музыка. Бабушка (ее мама) пол подметает. И что-то бурчит. Но не похоже, что сильно горюет.

Надо все-таки что-то понять. Подхожу к Матеньке. Спрашиваю:

– А кто теперь вместо Сталина?

– Маленков, – говорит чуть нараспев.

Маленков… На малину похоже. Или на масленку.

– А ты его любишь? – спрашиваю. Сталина-то ведь все любили.

– Ну… – выдерживает паузу. И все так же, чуточку нараспев: – Я его пока мало знаю. Еще не успела полюбить.

Судя по всему, меня это объяснение удовлетворило.

А потом стали приходить соседки. И все плакали. И спрашивали одно и то же: а как же мы теперь будем? Кто же нас теперь защитит?

– Ну… Как-нибудь… – все тем же певучим голосом говорила Матенька.

Тогда я еще, понятно, не знал, что ее мужа и моего деда расстреляли в тридцать седьмом (да и она не знала, потому что спустя много лет пришла какая-то бумажка, что он умер в лагере) и что в Уфу она попала как ссыльная. Про деда я как-то у нее спросил, она сказала, что умер. У нас по соседству тоже жил один старик, который умер, седой такой, всклокоченный, и у него был какой-то собачий взгляд. И еще от него пахло лекарствами. И вот я себе представлял дедушку примерно таким, но не на дворе, а в постели, как над ним все горюют, а вокруг табуретка с лекарствами.

А потом пришел мой друг Сашка Шапошников, а Матенька куда-то ушла. А бабушка дала нам конфеты. На одних был изображен белый мишка, и они хрустели. Мы с Сашкой назвали их «Снежок».

Ели конфеты и играли. На столе или, может, на подоконнике нашли книгу. Темно-красного цвета. Взрослую. Раскрыли и стали делать вид, что читаем. Читать-то мы не умели! И вот делали вид. А там на белой бумаге было много черных букв, которые мы не знали. Но одна буква была смешная, похожа на самовар. Буква «Ф». И вот мы стали ее искать. Назвали: «самоварчик». Искали страницу, где больше всего этих самоварчиков. Нашли одну, обрадовались – и вырвали. Потом другую. Потом еще одну. А потом стали играть во что-то другое. Про книжку забыли.

И вот помню Матенькино возвращение. Она быстро увидела книгу с вырванными страницами. Нет, она на нас не кричала. Просто села, и ей сразу стало как будто сто лет.

– Зачем вы это сделали? – только и спросила.

– Самоварчики… – начал я объяснять, но она только махнула рукой.

Спустя много лет, когда я был уже в сознательном возрасте, она мне рассказала, что это была за книга. 

Библиотечная. Том из собрания сочинений Сталина. Она тогда работала в местном Союзе художников, и ей надо было готовить какой-то доклад.

Бывшая ссыльная. Жена врага народа. И – книга Сталина с вырванными страницами. Которую требуется возвращать. До ХХ съезда еще три года.

Представляю, что она думала, держа в руках эту книгу и не крича на нас с Сашкой.

…А траурная музыка играла и играла целых четыре дня.

P.S. 5 марта – это еще и день рождения моего деда, Александра Платоновича Моррисона. Того самого, расстрелянного без права переписки 14 июня 1937 года.

ЛЕНИНСКИЙ ЗАПОВЕДНИК

Матенька умерла в декабре 1990 года, в возрасте 87 лет.

Мама недавно перенесла тяжелую операцию, приходила в себя – из Москвы никуда. Так что в Уфу пришлось лететь мне одному.

Матенькина квартира теперь была дверь в дверь с дяди-Лёкиной – удалось ее брату провернуть невероятный обмен! Но насладиться его плодами Матеньке удалось совсем недолго: сначала она поехала в гости к дочери в Москву, но тут всерьез заболела и провела у нас чуть не год. Провела бы и больше, но тут дядя Лёка из Уфы взвыл: «Верните сестру!»

Так что последний раз я видел Матеньку в поезде на Казанском вокзале, когда помогал ей добраться до купе.

И вот я в соседней с Матенькой квартире. Родные у меня люди тактичные и понимающие – отворяют дверь к Матеньке, оставляют меня с нею наедине. 

Лежит.  Даже не слишком бледная. Лицо строгое и спокойное. Таким я его не раз видел. Только оно не было неподвижным. Глажу холодный лоб. Прикасаюсь к холодной руке. Знаю, что обязан что-то высказать – что-то важное, очень главное, последнее. Из души. Оно томит, оно вот-вот скажется – но замолкает перед этим неподвижным,почти Матенькиным лицом. 

Минут через двадцать я вернулся к живым. 

На следующий день были похороны. Пришло немало людей. В Уфе никогда не было крематория (нету и по сей день), лил дождь, и в яме была вода, поэтому вместо земли на гроб падали куски глины. Потом в автобусе ехали на поминки. По дороге не сразу узнанный мной друг детства Сашка Шапошников (помните «Самоварчики»?) рассказывал о своей мечте – завести пасеку. Ну надо же!.. На поминках, изрядно выпив, я попробовал высказать невысказанные вчера слова – куда там…

А наутро решил навестить улицу Крупской. В гордом, как полагается, одиночестве. Пока ждал автобуса, на стенде в «Советской Башкирии» прочитал, как где-то в тмутаракани на местного жителя напал медведь. И местный житель этого медведя задушил. Не удивился: всегда знал, что настоящих башкир лучше не выводить из себя!

А вот и улица Крупской. Я-то думал, как в прошлый раз, увидеть на месте нашего дома клумбу. Какой там!.. Вместо входа на улицу – высоченный решетчатый забор.  С остриями. Черный. Ворота. А на воротах пластиковая доска:

«ЛЕНИНСКИЙ ЗАПОВЕДНИК»

И уже буквами помельче:

«Открыт с 10 до 18 часов

Стоимость билетов <…>

При записи на экскурсии необходимо называть учебное заведение или место работы»

За решеткой посередине булыжной мостовой красуется длинный пассажирский самолет – Ил-18. 

Чудеса. Ворота оказались не заперты. Толкнул и прошел внутрь.

Сыро. Ни души. Похоже, здесь уже никто не живет – людей выселили, а ленины – заповедник же! – не больно разводятся. Я закурил. Вдруг отворилась дверь и на пороге двухэтажного дома, где раньше жила Ирка-Пискля, возник милиционер.

– Здесь не курят, – сообщил он.

– Мне можно, – с важной грустью ответил я.

– Это почему?

– Тебе сколько лет? – отчего-то я сразу решил обращаться к нему на «ты». – Тридцать?

Милиционер довольно долго глядел то на меня, то на мою сигарету. Решал, должно быть, достоин ли я ответа.

– Двадцать восемь, – наконец вымолвил он. – А какое, простите, это имеет значение?

– Имеет, – твердо сказал я. – Тридцать лет назад я начал курить. А до этого жил здесь. Вон, где клумба. Здесь дом стоял.

– Тогда курите, – задумчиво согласился он. И вдруг, как бы прозрев: – Все равно никого нету. Курите, курите, пожалуйста. А меня не найдется угостить?

Оказалось, с куревом здесь еще хуже, чем в Москве, – талоны совсем не отоваривают. И вообще – раньше хоть экскурсии водили, а теперь разве что пионеров – самолет посмотреть.

Я спросил, какое отношение имеет самолет к Ленину. Он смотрел на меня как на недоумка, которому надо объяснять азбучные истины.

– Хозрасчет. Вы же слышали? Самоокупаемость. Заповедник надо окупать? Вот и открыли музей народного творчества. Смотрите, какой самолет – настоящий Ил-18! Не отличить! Умельцы сделали. 

– За деньги, стало быть, показываете? 

Милиционер выпустил дым и вздохнул:

– За деньги. Только опять никто не ходит. Насмотрелись уже. Самолет внутри наизусть знают... А еще одной не угостите? А пока походите, повспоминайте…

Угостил. Походил. Но что-то не вспоминалось. Разве подумалось: все мы питомцы Ленинского заповедника: и Матенька, и дядя Лёка, и мама с папой, и этот милиционер, и мои друзья, и я сам…

P.S. Сейчас Ленинского заповедника уже нет. Как нет ни хозрасчета, ни талонов на табачные изделия, ни много чего другого из эпохи разваливающегося СССР. И от улицы Крупской совсем ничего не осталось. Кроме деревянного музея под упраздненным Лениным Андреевским флагом.

И еще. Гуляя по совершенно новому для меня городу, я набрел на странный монумент, изображавший странного человека в похожей на военную форме и с интересной надписью на пьедестале: 

«Полиция есть душа гражданства и всех добрых порядков». Устав Главного Магистрата. Уфимский городовой. В честь 300-летия полиции России».

Да, до таких высот Матенькина фантазия ни за что бы не сумела подняться. Хотя, если честно, и моя тоже.

ИЗДЕВЕНЕЦ

Наш дом все называли «на Полянке». Но почтовый адрес был другой: «1-й Хвостов переулок, дом 2/28». Этого адреса я не мог запомнить. Тем более с дробью. Для меня это было высшей математикой. Кажется, представление о дробях ко мне пришло позже, чем осознание того, что вообще все у нас называется не так, как оно есть на самом деле.

Сейчас этот дом облеплен мемориальными досками. И тот режиссер здесь жил, и этот. Тогда, естественно, ничего такого не было. Был здоровый серого цвета сталинский дом, сбоку от которого, ближе к самой Полянке, торчала высоченная – выше дома! – красная кирпичная труба. Откуда угодно ее было видно, даже из окна школы, которая находилась далеко, в конце Хользунова, практически на задах французского посольства. Рядом с этой трубой колокольня на противоположной стороне улицы выглядела обшарпанным огрызком никому уже не нужных времен.

Сейчас трубы нет, дома с улицы не видно, зато колокольня выглядит так, словно только что вышла из-под печатного станка. Задвинулась Большая Полянка. За длинные многоэтажки еще советских времен, нынче сверкающие протертыми витринами, за старательно отредактированные якобы прежние строения, обретшие декоративно-прикладной, я бы даже сказал, глянцевый вид. 

В таком супере ее теперь не узнать. Ну да ладно.

…Вечер, мелкий снежок, незнакомый двор, уши мерзнут. Потому что шапки у меня еще нет, только уфимская кепка. Я, значит, вышел, гуляю. Один, без взрослых. Осваиваю новые окрестности. Вечереет. И вдруг меня окружают ребята. И моментально начинают лупить. За что?!!

 Наверное, захлебываясь от обиды, я прорыдал этот вопрос. Потому что услышал:

– А у тебя кепка с издевенцем. Понял?

Нет, я не понял. Поэтому меня продолжали лупить. Наконец остановились – то ли им надоело, то ли я слишком громко орал, то ли увидели, что я действительно не понимаю, за что меня лупят.

– Вот, – сказал один, у которого уже давно в руках была моя кепка. – Кепку с издевенцем носить нельзя. Не знаешь, что ли? 

– С каким еще издевенцем? – глотая слезы и сопли, спросил я.

– С таким, – он с отвращением попытался отодрать обшитую материей пуговицу от кепки, но ничего не вышло. – С таким вот издевенцем носить нельзя.

– А почему? – наверное, и этот неуместный вопрос прозвучал из моих уст.

– Ребята, он не знает! А?! – тут они, кажется, снова вознамерились меня лупить. Но смилостивились. – Потому что кепку с издевенцем носит знаешь кто? – абрам!

Будто я должен был знать, кто такой абрам. А я не знал. И даже впервые слышал такое слово. В сочетании с издевенцем оно звучало зловеще, криво и убедительно.

– Да, абрам, – подтвердили ребята. А кто-то добавил: – Только не тот, не из третьего подъезда.

– Ага, – хором согласились остальные. – Не тот, не тот! Тот хороший. Другой с издевенцем носит. Ну, абрам...

Закончив сеанс просвещения, ребята успокоились. Со многими из них я потом подружился, ходил в одну школу. А с кем-то, может, и в разные. Они совсем не были антисемитами. Просто еще не закончился 1953 год, слуховые рецепторы не успели очиститься от «безродных космополитов», «врачей-вредителей», «убийц в белых халатах». Евреев, в общем. Дети трубили в унисон родителям. 

А Абрам из третьего подъезда… Я потом его видел. Он был сын известного режиссера, то ли Кармена, то ли Рошаля. Он не носил кепку с издевенцем. Хотя, может, и носил, ему бы все равно простили. Он был старше нас года на два – на три, я его видел весной, без всякой кепки, зато в белой рубашке и красных подтяжках. Это смотрелось шиком. Таким, что никакому абраму не снилось.

РУССКИЙ РАСТЯПА ГЛЕБЕНБЕРГ

О  НАЦИОНАЛЬНОМ  ВОПРОСЕ

Не поверите, но лет до пятнадцати я вообще не знал этого вопроса.

А как же, спросите, издивенец?

С национальным вопросом я этот издивенец никак не соотносил. Ну, издивенец. Ну, абрам. При чем тут евреи? Про них я от своих друзей на Полянке вообще не слышал. «Армяшка в жопе деревяшка», да, звучало. Но армян среди моих знакомых мальчишек почему-то не было.

Хотя, нет, вру, о евреях я все-таки слышал. Но не на Полянке, а еще в Уфе. 

Сидим мы, обедаем. Я, Матенька и бабушка. Я только что со двора, еще не перестроился на поесть. Капризничаю. Потом говорю:

– А знаете, есть такие люди… как их? – евреи. 

Сказал – и молчу. Надеюсь, отвлеку их, и в меня перестанут пихать эти клецки. Матенька тоже молчит. Смотрит на бабушку. Бабушка тоже молчит. А потом говорит.

– Да, – говорит, – есть такие люди. Например, твой папа.

И продолжает есть.

Тут уже я замолкаю: как? мой папа? тот самый, о которых Жанка с Иркой-Писклёй говорили?.. еврей?!

Видимо, бабушкины слова произвели на меня такое впечатление, что я поспешил их побыстрее выкинуть из головы. Так выкинуть, чтобы не вспоминать потом много-много лет.  

А что?.. Дома у нас на такие темы не говорили. Другая бабушка, баба Аня, папина мама, хоть и готовила иногда еврейские блюда – рыбу-фиш, гусиную шейку и так далее, – их называли: «фаршированная рыба», «шейка», все по-русски, ни одного еврейского слова. В доме на Полянке жило много евреев, и в доме на Аэропорте, – но ни от взрослых, ни от ребят я ничего такого не слышал.

Рассказывает дядя Валя анекдот: лестничная площадка, на ней три квартиры. На каждой табличка. На одной: «Я. Штейн», на другой: «И. Я. Штейн», на третьей: «А. Я. Бруштейн». Все смеются. И я смеюсь. Потому что смешно же!

С национальным вопросом у меня в голове это никак не связывалось. Что, может быть, совсем не странно, если мальчик растет в семье, вскормленной животворными идеями интернационализма. Но ведь, с другой стороны, – и прошедшей сквозь борьбу с космополитами, с пинями из Жмеринки, с врачами-отравителями. Хорошо проваренной в послевоенном хлёбове антисемитизма.

Наверное, меня берегли. Сознательно или нет? Не знаю. И меня ли одного?

Была у нас – в школе, уже на Аэропорте – такая девочка Валя. Идейная до не могу. Председатель пионерского отряда, дочь знаменитого, увенчанного орденами метростроевца. Жила в сером кирпичном доме, который все так и называли – «метростроевский», потому что комнаты в конце 30-х давали в нем семьям отличившихся строителей московского метрополитена. У некоторых, правда, быстренько отбирали, потому что их главы оказывались врагами народа. Но отца нашей Вали эта участь миновала. У его семьи была даже не одна комната, а две. И соседи, хоть иногда и менялись, постоянно строчили на него доносы. Дескать, пусть он и видный метростроевец, но, по сути, космополит и враг советской власти. Кто-то, может, просто завидовал, а кто-то имел виды на не заслуженную евреем вторую комнату. 

Так вот, я аж до десятого класса (!) не имел понятия, что Валя еврейка, а ее отец – герой коммунальных склок.

Впрочем, может быть, не такая уж она была и еврейка.

В метрике у меня было записано, что мать и отец у меня оба русские.

Мама рассказывала так: по тогдашним суровым правилам метрику должны были выдать тут же, как она выпишется из роддома. Учет и контроль! И там заявили:

– Национальность отца!

– Моего? – спросила мама.

– Отца ребенка! Владлен Бахнов – национальность?

Если кто забыл, то это был 1948 год. В газетах вовсю громили космополитов. За спиной у мамы была очередь, вопросы задавали отрывисто и грозно. Испуганная и очередью за спиной, и очередью вопросов, а также тревогой за будущее сына, мама пробормотала:

– Русский.

Так и записали. 

Не исключено, что Валя в метрике тоже значилась русской.

Да что там! Мои ближайшие друзья из деревянного дома, в котором прежде располагалась школа, а потом его отдали очередникам, то и дело вспоминали своего бывшего соседа, вечно вляпывавшегося в истории мальчишку по имени Петя и по фамилии Глебенберг. Петя Глебенберг, подарок антисемиту. Который, вдобавок ко всему, еще и учился играть на скрипке. И что же? – я был уверен, что это обыкновенный русский растяпа. Русский растяпа Глебенберг.

Как-то вечером иду по переулку, лет 13–14 мне было. Темно. Раз! – передо мной трое пацанов.

– Деньги есть?

– Нету.

Это была не вполне правда. Деньги были – пятьдесят копеек, полтинник, одной монетой. Чтобы проверить, есть ли деньги, шпана говорила: «Прыгай!» У ребят моего возраста бумажных денег, как правило, не было, а мелочь начинала звенеть. Но одинокий полтинник не зазвенит. Так что я по-своему говорил правду.

Двое схватили меня сзади за плечи, а третий со словами «У, жидовская морда!» врезал мне прямо в нос.

Пошла кровь. Не похоже, чтобы пацаны собирались тормозить на достигнутом, но тут в переулке послышались взрослые голоса, зазвучал и смех, и те быстро смотали удочки. Нащупав уцелевший полтинник, я достал платок и, зажав нос, двинулся к дому. Те, взрослые, меня не заметили. Шел и думал, что пострадать за свою национальность – это, конечно, почетно, но вот за свою ли? Ведь до сих пор меня никто вокруг не держал за еврея. А вот что полтинник получилось сберечь от чужих и грубых посягательств – это хорошо, завтра возмещу мороженым недозаслуженное кровопускание. 

Кажется, после этого я стал читать Шолом-Алейхема, Бабеля и т.п., стал всматриваться в лица родительских друзей и вслушиваться в застольный треп. Гляжу на кого-нибудь и думаю: еврей он или нет? А шут его знает! Но с героями Шолом-Алейхема ни у кого ничего общего. О чем они говорили? О политике, о Сталине – Ленине, о том, что передавали «голоса». Шутили над кем-то, в том числе друг над другом, анекдоты рассказывали. Абрамы, Сарочки и Рабиновичи в них фигурировали, а как же, но не реже возникало и армянское радио, и Петька с Василь Иванычем. Иногда вспоминали времена борьбы с космополитами, но говорили не столько о жертвах, сколько о гонителях, которые как процветали при Сталине, так процветают и сейчас.

В общем, особой зацикленности на еврейской тематике я в разговорах взрослых не слышал.

Напомню, что это не свидетельства историка, а лишь частные наблюдения тинэйджера. 

Такая атмосфера просуществовала до арабо-израильской войны летом 67-го. 

Но к этому времени я и сам был уже достаточно взрослым, переходил на второй курс института, и года три как научился отличать еврейские фамилии от прочих. А то ведь, стыдно сказать, ильф-петровских «Айсбергов, Вайсбергов, Айзенбергов и Рабиновичей» воспринимал просто как шутку юмора. 

Да, время резко изменилось. Все бросились к приемникам. Самым популярным человеком стал Анатолий Максимович Гольдберг, политический обозреватель Би-би-си. Самым ходовым анекдотом: «Слышал? Наши сбили два наших самолета!» Я думал: ведь все так просто! Прав Израиль, на его стороне все нормальные люди. Почему же, ну, почему мы так тупо держимся за «братских арабов»? Арабы не умеют воевать, вообще ничего не умеют, а мы все за них держимся. Почему?..

За шесть дней евреи сделались главной темой разговоров. И израильские, и наши. Потому что за успехи «израильской военщины» кому же еще отдуваться? Ясное дело кому – Израиль-то далеко.

Был у меня в то время закадычный друг, звали его Саша. Физик, учился в МФТИ. Но это неважно. Национальности смешанной. Один из его предков – по матери – был русский дворянин Обергард. Сашка этим очень гордился, даже хотел сменить фамилию. Напевал: «Так за царя, за родину, за веру мы грянем громкое ура, ура, ура!» А после Шестидневной войны вдруг вспомнил, что отец у него чистопородный еврей. И решил переквалифицироваться из дворян в евреи.

У меня был магнитофон «Днепр–5». И разные записи: Элвис Пресли, Билл Хейли, Джонни Холидей, «Битлз»… В том числе – знаменитые сестры Берри. Певшие песни на идише и на английском. Они мне всегда нравились. Так вот, приходя ко мне, Сашка требовал, чтобы я заводил ему сестер Берри. Раз требовал, другой… семнадцатый. Я уже готов был выть от этих песен и от этих голосов, а он все слушал, слушал, всегда с тоскливым лицом (хотя песни были разные, в том числе веселые), а под конец пленки его полукровистые глаза выражали всю скорбь еврейского народа. Шутить на еврейскую тему при нем было невозможно.

Спустя несколько лет он женился на дочери одного известного переводчика и стал жить в их семье. Семья была еврейская, и в ней, как это часто бывает, любили подтрунить над своей национальностью. Приколы всякие, ерничанье, анекдоты – таких людей папа как-то в шутку назвал «обоюдофобы».

Спустя месяц Сашку было не узнать. Сестры Берри канули в прошлое. Из трех рассказанных им анекдотов два обязательно были про евреев. Про евреев же были три шутки из четырех.

Потом он, ярый антисоветчик, вдруг вступил в партию. Развелся с женой, потоптался, женился во второй раз, на дочери видного болгарского коммуниста. Потом отчалил на ее родину, в братскую Болгарию. Дальше следы его затерялись в плотном идейно-национальном тумане. Где он сейчас и жив ли, не знаю.

Но это история уже других времен. В прошлое уходили и «отъезжанты», и «отказники», очереди у ОВИРа и у голландского посольства. Зато в силу входило общество «Память», то и дело грозившее устроить полномасштабный еврейский погром то в Москве, а то и по всей России.

Но об этом и о многом предшествовавшем как-нибудь в другой раз. А пока о том, какой неожиданной стороной повернулась ко мне вера в либеральное решение национального вопроса.

Конкретнее, в то, что из паспорта следует изъять графу «национальность». Ровно это и было сделано каким-то из решений правительства.

В тот день произошли два взрыва домов на Каширке. Об этом я услышал по радио. В полном ошеломлении иду на работу. А у метро – раз! – два милиционера:

– Ваш паспорт!

– Зачем? Что такое?

– Вы разве не слышали? Теракт! – говорит мне тот, что помоложе.

Паспорт, слава богу, был у меня с собой.

Взяли паспорт. Рассматривают. Молчат.

– Я что, – спрашиваю, – похож на чеченца?

– А мы откуда знаем? – говорит тот, у которого мой паспорт. – Здесь об этом ничего нет, а на лице у вас не написано.

Действительно, что могло быть написано на моем лице? Разве былая уверенность, что графа «национальность» из паспорта должна быть удалена.

Проницательные оказались менты! Но паспорт вернули. 

НОВОБРАЧНЫЙ ЗЯМА

…Зарекся ведь не мозолить глаза читателей рассказами о всяких аэропортовских именитостях. Но, похоже, не обойтись.

Хотя чего это я? Зиновий Гердт не жил на Аэропорте. Это раз. Второе: он стал появляться у папы с мамой аж на Полянке. Может, когда мной в Москве еще и не пахло. 

До середины 60-х Гердт не был особенно знаменит. Что я знал о нем? Что это один из друзей нашего почти что семейства Бахновых – Гребневых (мало что отец с Нёмой Гребневым дружили с литинститутских времен, а их жены – Нелли и Мима – были подругами не разлей вода, так еще с некоторых пор стали жить в одном подъезде, мы на пятом этаже, они на шестом). 

Что зовут его дядя Зяма. Что работает он в Театре кукол у Образцова, где артисты, вместо того чтобы кланяться, когда спектакль закончен, показывают зрителям свои руки. Что он нередко бывает то у Гребневых, то у нас, причем у нас даже чаще, поскольку у папы большая коллекция джаза (папа потчевал его разными записями, но это музыкальное гурманство заканчивалось всегда одинаково: «А теперь – Эллочку!», имелась в виду, разумеется, Элла Фитцджеральд и ее песня «Мистер Паганини»).

Дядя Зяма хромал. У папы не было ноги. У двух наших соседей по лестничной клетке, Арсения Тарковского и Юрия Вронского, тоже не было ноги. Так что к хромым людям вокруг мне было не привыкать. Но никто не умел так, как дядя Зяма, усевшись в папино кресло, заматывать плохо действовавшую ногу вокруг ножки этого кресла! И при этом еще в такт помахивать ступней.

Высший пилотаж! Хотя уверен: он ничего такого даже не замечал – ну, увлекся человек, задумался.

Потом я услышал, что он снялся в каком-то фильме. «Хм!» – подумал я и пошел смотреть фильм в кинотеатр «Динамо». Ни названия, ни самого фильма не помню, но было приятно, что на экране дядя Зяма режет рыбу длинным ножом.

С какого-то времени он стал появляться с не знакомой мне женщиной, своей новой женой. 

Вспоминаю разговоры взрослых о том, что они должны получить квартиру, но как-то все не получат. И что у его новой жены есть маленькая дочка Катя.

Потом, уже много лет спустя, в состоянии, близком ко взрослому, я узнал, как познакомились они с Татьяной Александровной Правдиной и как они провели свою брачную ночь. Так вот, если о первом многое известно и от самого Зиновия Ефимовича, и от Татьяны Александровны, то в подробности второго посвящены лишь немногие друзья. 

Сочетавшись законным браком и принеся друг другу в дар поцелуи, они разошлись в разные стороны – как я уже говорил, для полноценного совместного проживания условий у парочки не было никаких. 

Куда двинулась новобрачная Татьяна Александровна – этого я не скажу, не знаю.

А вот куда двинулся новобрачный дядя Зяма – знаю из первых уст, поэтому скажу.

Он двинулся к Гребневым. 

К своим друзьям – Миме и Нёме. Кроме них в квартире жили еще их сын Миша и домработница, почти член семьи, тетя Таня. 

Миша был маленький, поэтому его роль в событиях мне видится смутно, вернее, никак не видится.

Всех остальных я хорошо представляю.

Звонок в дверь. Друзья поздравляют новобрачного с новым браком. Тетя Таня в недоумении. Как-то все не по правилам. Ни тебе пиршественного стола, ни невесты. 

Даже «Горько!» в сердцах никому не бросишь. Ну, она и ушла куда-то. Может, в комнату, может, в магазин. 

И Нёма отлучился. 

А у Зиновия Ефимовича, как назло, в этот день проснулся застарелый недуг – спина расшалилась. Прямо-таки он вдруг стал не мочь разогнуться. Не радикулитникам объяснять! А с радикулитом в этом доме были вполне родственные отношения. Семейная, можно сказать, болезнь. Поэтому Мима предложила старому другу его растереть. Вот, Зямочка, мазь уже наготове. Давай, ложись на живот. Ну!

Он и улегся. Сдерживая кряхтение. Лежит почти голый спиной к потолку. И тут – тетя Таня. С порога видит эту леденящую душу картину.

Значит, так. Человек только что сочетался браком. Новобрачная – неизвестно где. Но не здесь. Муж хозяйки, может, куда уехал, а может – в соседней комнате. Но тоже кто его знает, где. Здесь – только хозяйка и новобрачный. Склонилась себе над ним. Обрабатывает.

Тетя Таня, сколько ее помню, была человек тертый, но и ей не было чуждо чувство простого человеческого недоумения.

Ночь он провел у Гребневых. Может, и не одну. 

Так начинался брак Зиновия Гердта с его третьей и «окончательной», как ее называл сам Зиновий Ефимович, женой – Татьяной Александровной. Практически тезкой упомянутой здесь тети Тани.

<< Назад - Далее >>

Вернуться к Выпуску "ДИАЛОГ-30" >>