Главная > "ДИАЛОГ-30" (Том 1) > Алла ГЕРБЕР

Алла ГЕРБЕР (Россия)

Родилась и живет в Москве. Писательница, журналист, кинокритик, политический и общественный деятель, правозащитница. Окончила юридический факультет МГУ. Была юрисконсультом, адвокатом, корреспондентом журнала «Юность», газет «Известия», «Литературная газета», «Комсомольская правда». Работала редактором на киностудии имени Горького. Один из организаторов независимой ассоциации писателей «Апрель». В 1993 году была избрана депутатом Государственной думы первого созыва от движения «Выбор России». С 2007 года – член Общественной палаты России. С 1963 года опубликовано более 1000 статей в разных печатных  изданиях. Автор книг «Мама и папа»,  «Инна Чурикова. Судьба и тема», «А жизнь была прекрасна! Разговоры с Еленой Тишиной»,  «Застой. Перестройка. Кино» (2025 г., Изд.: Лекторий «Прямая речь») – сборник публикаций, посвященных кинематографу советской и постсоветской эпохи.

Рада ПОЛИЩУК.  НЕВЫДУМАННОЕ. Эссе

«А зачем выдумывать? Зачем герои? Зачем роман, повесть с завязкой и  развязкой? И вечная мука – вечно молчать, не говорить как раз о том, что истинно твое и единственно настоящее, требующее наиболее законно выражения, то есть следа, воплощения и сохранения, хотя бы в слове». Это из Ивана Бунина, из эпиграфа к повести Аллы Гербер «Мама и папа»… Впрочем, не уверена, что к повести. Не берусь точно определить жанр этой книги, да и, думается, не в жанре суть. Об этом могут спорить литературоведы, выявляя массу несоответствий и противоречий, невидимых глазу научно непросвещенного читателя. Читатель не втискивает литературу в канонические рамки. Ему, читателю, это неинтересно. Его волнует живая ткань литературы, ее плоть.

Волнуют – ежели таковые субстанции имеются. А определяет это читатель безошибочно: учащенным биением пульса, спазмом, перехватившим горло, обострившимся вдруг слухом, зрением, обонянием, осязанием – когда внезапно видишь то, чего никогда не знал, слышишь не тебе и не тобою сказанное, отчего сердце замирает, потому что это о тебе, и кружится голова, и кончиками пальцев чувствуешь шероховатость ткани чужого пальто и с удивлением обнаруживаешь, что ты его помнишь – и цвет, и фасон, и обтрепанные слегка манжеты. И уже ничего не понимаешь, потому что видишь ни с того ни с сего свои шубу и шапку, прислоняешься щекой к своей печке-старушке и жадно вдыхаешь запах ванили, потому что твоя мама печет бисквиты в чуде на керогазе. И «Красная Москва» – любимые духи твоей мамы! И Востряковское кладбище – тенистый приют твоих родителей. И не произнесенная Лазарем  молитва – твоя вина перед папой и мамой или перед Богом…

Потрясающая достоверность. Не достоверность даже, а откровенность или, быть может, откровение – как акт покаяния, хотя грех не так уж велик или его не было вовсе. 

Покаяние и признание в любви. И покаяние это – искреннее и любовь – не показная, истинная.

«Мама и папа» – не побоялась назвать свою книгу Алла Гербер. Совсем по-детски, наивно и просто. Не побоялась сентиментальности и узнаваемости. А кто, собственно, сказал, что быть сентиментальным – некрасиво? Сентиментален  тот, кто не только помнит, что Метерлинк написал, а МХАТ поставил «Синюю птицу», и мама и папа водили на спектакль – сентиментален тот, кто помнит, что страшно не остаться в доме умерших бабушки и дедушки, страшно покинуть его. «И всякий раз, когда Титиль и Митиль покидали дом бабушки и дедушки, я в слезах шептала: «Не уходите!»

Что же тут некрасивого.

Страшно покинуть дом. Страшно забыть его запахи, звуки, вещи – «знаки дома, отпечатки его души, видимые следы его маленькой истории, которая незаметно, нешумно, но все равно вливается в общую, и всегда будет напоминать моим внукам, что они – не сами по себе».

Никто в этом мире не сам по себе.

Но не многим дано это понимать, тем паче чувствовать свою принадлежность к предкам, пусть не к историческим, не к праотцам: сквозь толщу веков и пласты расстояний удается пробиться лишь избранным – принадлежность к своим бабушкам и дедушкам, с которыми посчастливилось или не удалось пересечься в пространстве и времени. Да что там – принадлежность, просто помнить их имена, узнавать на фотографиях в семейном альбоме. «И профиль красавицы бабушки с немыслимыми волнами на голове и роскошным корсетным бюстом. И благородный фас голубоглазого химика дедушки Яшуни – так в семье называли маминого отца Якова. И стянутое густой седой бородой, жесткое волевое лицо мельника Хаима. И тихое, к нему обращенное лицо бабушки Фани, навек отдавшей ему свою женственность и когда-то буйную юную красоту…» И помнить их последний час в еврейском гетто – даже если тебя еще не было на свете или мал был и несмышлен и знаешь обо всем лишь по рассказам взрослых.

Помнить – ибо, погибая, они спасали тебя.

Не механической памятью помнить, как трагические страницы семейной хроники или как  факт мировой истории, скорбной истории твоего народа. И не сострадать умозрительно, а страдать, будто через все эти испытания довелось пройти тебе, ведь в тебе течет их кровь. И неизбывна скорбь, и не отделаться от предчувствия новой беды.

 «А зачем выдумывать? Зачем герои? Зачем роман, повесть с завязкой и развязкой?» Это из эпиграфа к книге, из Бунина.

 В самом деле – зачем? 

ЗВУКИ И ВЕЩИ ДОМА¹

«О, если б навеки так было...»

Романс

Как же нам хочется остаться одним! Как ждем того часа, когда они уйдут и можно будет пригласить гостей! Как ждем того дня, когда без них можно будет делать что угодно... «Свободная хата», «мутер с фатером отвалили», «предки слиняли», «мамы с папой дома нет»... Проходят годы, и ничего не остается в памяти от той долгожданной свободы. Ничего, кроме запаха пыли, подгнивших продуктов в помойном ведре, черных подтеков на паркете, окурков под диваном, осколков маминой любимой тарелки, пробоин в книжном шкафу и винных пятен на зеленом сукне письменного стола... Вот и все, что удержала память от тех долгожданных вечеров, когда мамы с папой не было дома...

А запомнилось совсем другое — то, что было на самом деле ДОМОМ, нашим общим домом, который вижу, слышу, чувствую по сей день.

Написала — «вижу», но тут же подумала, что, прежде всего, конечно, слышу. Дом начинался с музыки.

Мама так и не закончила консерваторию, а папа так и не стал певцом, хотя, как утверждали специалисты, у него был редкостного тембра баритон.

Сбившись на государственных экзаменах (она играла «Лунную сонату» Бетховена), мама убежала со сцены и больше никогда не вернулась. Это была ее непреходящая боль, которая мучила всю жизнь, но преодолеть пережитый страх она не могла, уговаривая себя, что никогда не была особенно способной, просто музыкальной, так что человечество ничего не потеряло. Человечество — конечно же нет, но она навсегда утратила саму возможность играть — рояль и манил и пугал ее одновременно. Музыка осталась ее неразделенной любовью, которой она открывалась только на концертах в консерватории. Вот там, уже не сдерживаясь, не скрываясь, она отдавалась своей любви. И всегда это был юношеский восторг, как бы впервые открытое переживание, первый удар любви, первое от нее потрясение. После концерта она спешила домой, чтобы не расплескать услышанное, тут же, самой, воспроизвести... Но старый «Бехштейн» держал ее на расстоянии, так и не простив давнего предательства.

В сорок девятом, после ареста отца, в дом пришла нужда. Надо было что-то продать, но продавать особенно было нечего, мама запеленала онемевший с того дня инструмент, и его унесли пропахшие вином люди. Стыдно писать, но я сочла это предательством — сама не играя, она всегда аккомпанировала отцу, когда он пел. Я тогда не понимала, что, для того чтобы сохранить дом, она отдавала самое дорогое — их общую мечту, их пожизненную страсть.

* * *

Деда со стороны отца я не помню. Рассказывают, что он был ортодоксальным и деспотичным. С юности работал как вол — в прямом смысле слова, ибо сначала батрачил на чужой земле, а потом арендовал ее у разорившегося помещика, но возделывал, что называется, своими руками. А потом и мельницу построил. Папа не без гордости рассказывал, что он, как, впрочем, и три других его брата, действительно пахал землю с четырнадцати лет, совсем как те книжные герои, которые, поучая своих детей, любят повторять: «Я в твои годы землю пахал...» Отец не очень-то поучал, но считал, что работать с детства — норма. «Учиться, — говорил он, — тоже работа». Он терпеть не мог безделья, просто физически уставал от ничегонеделания. Я не помню его отдыхающим, разве что дважды за всю жизнь ездил лечиться в санаторий, но, судя по письмам, места себе там не находил и считал минуты до возвращения домой.

Но больше всего он любил петь. Стать актером ему не позволил собственный отец. Гиганту с большими тяжелыми руками, который никогда не поднимался позже шести, профессия актера представлялась несерьезной, недостойной здорового мужчины. Дед считал своим долгом дать сыновьям образование, чтобы они были «приличными, уважаемыми в обществе людьми». А петь. «Петь, — уверял дед, — можно дома, петь — это не работа...» Когда отец пел, дед плакал и благодарил Бога, что у него такой одаренный сын. Но... обещал проклясть сына, если тот вздумает поступать в консерваторию. Отец не посмел ослушаться — он стал инженером, как того хотел дед, и никогда ни одним словом не попрекнул ни его, ни свою работу. Но знаю — страдал всю жизнь, хоть и повторял, что раз на то была воля отца, значит, так оно и должно было быть.

Была, конечно, какая-то правда и за той, дедовской, правдой — в то время, когда его сыновья уходили в люди, нужно было вооружить их конкретным делом, надежной, на все случаи, профессией. «Еще большой вопрос, — говорил дед отцу, — что тебя, сына мельника Хаима из Березовки, возьмут в актеры, а в инженеры возьмут... Техника, если, конечно, иметь голову на плечах, не подведет. Техника, юриспруденция, медицина и экономика...»

Вот так мельник Хаим распределил четыре перспективные профессии между своими четырьмя перспективными сыновьями. Отцу досталась инженерия. Он никогда не занимал больших постов, был, что называется, типичным производственником. Сказать, что горел на работе, тоже нельзя, потому что это было его естественное состояние во всем: работать, так работать, гулять, так гулять. Но из всех подарков, грамот, благодарностей «за честный труд» он, по-моему, больше всего ценил письма деда, который до самой смерти аккуратными печатными буквами выписывал на конверте — «Инженеру Герберу». Но я, по-видимому, унаследовала дедовский максимализм и не могла ему простить, что папа не стал певцом. Я слышу, как будто не вчера, не когда-то, а сейчас, в эти минуты, когда пишу эти строки: «Постой, выпьем, ей-богу, еще...» И вижу ту заснувшую реку, по которой «с тихой песней проплыли домой рыбаки...»  И тот цыганский табор, с которым ушла неверная Земфира, и того цыганского барона, который был влюблен... И ту неведомую Бетси, за которую пили полные бокалы, и «...легко на сердце стало, забот как не бывало..."»

 «О, если б навеки так было».  Если бы можно было вернуть те минуты, когда мама брала ноты и, волнуясь как школьница на экзаменах, садилась на краешек стула, опускала свои мягкие длинные пальцы на клавиши «Бехштейна» и, глубоко вздохнув, начинала... «Что наша жизнь? Игра», — без надрыва, на улыбке пел папа, словно не веря герою, что жизнь — и впрямь игра, не предполагая, как далеко игры в жизни могут завести людей и как надолго они уведут его от нас.

Голос спас отца от смерти. Метр девяносто роста и сорок пять килограммов веса — какие уж тут песни! А он пел таким же измученным людям, как он сам — «Когда ж домой товарищ мой вернется... любимый город другу улыбнется...» И вернулся, но петь не мог — голос пропал, и я никогда не смогу его услышать: в моем детстве не было магнитофонов. Но и сейчас засыпаю под те колыбельные, которые, сдерживая силу своего могучего голоса, напевал мне он. И теперь в бессонные ночи я сама себе напеваю: «Полюшко-поле, полюшко — широко поле... едут да по полю герои, эх, да Красной Армии герои...» И всякий раз плачу, потому что папа пел эту походную отрядную песню печально, задумчиво, как будто представлял себе тех героев, которые полегли на том полюшке-поле, заснули на нем вечным сном...

Мой маленький сын вырос под его любимую, которую пела ему потом я: «Спят медведи и слоны, дяди спят и тети, все вокруг спать должны, но... не на работе». Смешно, но, может, эта моя настойчивая, из вечера в вечер просьба «не спать на работе» вызвала у сына чисто детский протест, потому что и по сей день он, бедняжка, любит спать как раз в то время, когда по расписанию положено работать...

Звуки дома... Половицы не скрипели, ставни не стучали, мыши не скреблись... Но были другие звуки, которые тоже — дом. У каждого они свои. Приглушенные ночные голоса в соседней комнате, когда считалось, что я сплю и не слышу, ЧТО они говорят. В этих ночных разговорах я угадывала тревогу, которая проходила или скрывалась днем. Слышала слова, которые они доверяли только ночи. В них была растерянность, страх перед самой войной, так, уже совсем приглушенной, тревога вселилась в дом в конце сороковых... Но наутро все забывалось — утренние звуки были веселые звуки. И возникал тот самый мышиный шорох и скрип половиц, под которые медленно и чинно сходили со страниц капитаны, и каждый был отважный, каждый знаменит... По утрам тот, кто был «поленом», становился «мальчишкой, замечательным парнишкой...»,  а заколдованный злой Звездный мальчик превращался, в конце концов, в доброго... По утрам черная тарелка репродуктора призывала закаляться, шагать левой и правой, улетать вместе с героями-пилотами в океан голубой высоты. И та же тарелка сотрясалась от разрывающих ее первых взрывов войны, от всенародного стона-плача — вставать на смертный бой! Ночью в своей комнате я чувствовала себя выброшенной на необитаемый, залитый лунным белым светом остров. Почему-то казалось, что комната совсем пустая — только я, спрятанная за белой сеткой кровати, и репродуктор, ставший вдруг похожим на громадную черную медузу. Я плакала от страха и с ужасом ждала, когда тарелка ударит приказом-сводкой, завоет воздушной тревогой.

Еще недавно — «Дай, Джим, на счастье лапу мне...» Еще вчера — «Здравствуй, Нетте, как я рад, что ты живой...» И не думалось, не понималось, что быть живым — чудо. Пришло время, когда нормой становилась не жизнь, а смерть, и звуки, которые были жизнью дома, надолго покинули его.

Война унесла старые письма и записки «в несколько строчек», потушила костер, который до утра «светил в тумане» на воскресных дачных до глубокой ночи с уймой гостей посиделках, и обратила в сказку, в еще не открытую планету из другой галактики и раньше загадочные Сочи, где все дни и ночи... Замолчал наш скрипучий патефон, и только после войны его раскрутил пришелец из другой жизни — таинственный лиловый негр, который подавал прекрасной незнакомке нечто совсем странное, на телогрейку мало похожее, но, судя по всему, ее заменяющее, под названием — манто. И пошли-поплыли звуки из «бананово-лимонного Сингапура», из синего и далекого океана, из подлунного мира, где болеет музыка, а на прощальный ужин приглашают... тишину.

Но сколько иных звуков, иных песен вошло в мою жизнь, прежде чем черная медуза превратилась в радиоприемник, вернувший нам школьные вальсы, часы свиданий, ожиданий, упоительных мирных разлук. Прошло совсем немного лет, и дом снова затих, застонал по ночам от подлинной, а не эстрадной тоски, замер в ожидании писем, и не сокращались большие расстояния (поверьте, нет) от того, что где-то далеко отец пел про любимый город, который спал спокойно, но не было покоя в нашем сне. И снова ожил, зашумел, скинув годы, дом, когда отец вернулся, а вместе с ним — серебристый звон балетно-изогнутых, дымчато-миражных, как стая лебедей в «Лебедином озере, хрустальных бабушкиных бокалов.

* * *

ДОМ — это не только звуки, но и вещи, одухотворенные людьми. Вещи, которые впитали в себя суть и дух тех, кто держал их в руках, кто на них смотрел, кто их хранил и любил. Вещь, которая обогащает душу, но при этом не нарушает честную пустоту кармана, — это тоже дом, в котором мы жили.

Немцы были уже совсем рядом, под Москвой, тянуть с отъездом больше было нельзя — отец настаивал, чтобы мы с мамой немедленно эвакуировались (сам же оставался с заводом). Времени на сборы не было, мама набила в чемодан все, что оказалось под рукой, а в корзину, еще совсем недавно привезенную из Киева с клубникой, уложила, как грудного, закутанного для гулянья ребенка, реликвию дома, всеобщую любимицу, тяжелую от рождения, но с годами точно еще более отяжелевшую вазу-лодку, подаренную еще моей прабабушкой на мамину свадьбу. Товарищ отца, который пришел за нами (папа смог приехать только на вокзал), посмотрел на маму, мягко говоря, с недоумением. «Это наш дом, — сказала мама. — Пока она с нами — мы дома».

В Ташкенте, где мы прожили два года, мама устроилась на завод разнорабочей, таскала мешки с опилками, чтобы получать рабочую карточку. Бабушка делала из патоки конфеты-подушечки, и мы продавали их на Алайском базаре. В школе, по болезни, мне давали дополнительную порцию жмыховой каши (я уже давно из довоенного «жиртреста» превратилась в «Алку-палку»). Все, что можно было продать, мы продали. Все — это два маминых отреза, подаренных папой ко дню ее рождения, два ярких, цветастых крепдешиновых полотнища, о которых мама, не избалованная красивыми вещами, давно мечтала и чисто по-женски, не взяв самого необходимого — например, теплого пальто, — их все-таки в последнюю минуту засунула в ту же «клубничную» корзину. И еще — мои лакированные туфельки, предмет зависти всего нашего двора, присланные какой-то мифической троюродной тетей Надей — манекенщицей из Парижа. Но вазу мама не тронула. Когда я заболела малярией, мама по совместительству устроилась ночным вахтером. Но ваза стояла. Помню день, когда она совсем, было, решилась нести ее на барахолку. Тщательно закутала, как тогда, в день отъезда из Москвы, с нежностью уложила в ту же корзину, а потом решительно собралась куда-то, оставив вазу на своем месте. Она пошла к дальнему родственнику — занять деньги, чего не делала никогда.

Есть люди, которым легко брать в долг, — папа, например, одалживал весело. С его размахом жить, тратить, угощать ему вечно ни на что не хватало. Это был их постоянный спор с мамой, доходящий до серьезных конфликтов (после смерти папы мы еще долго отдавали его «веселые» долги, которые брались для наших общих радостей).

Мама тоже, как сейчас говорят, «не умела жить», но и занимать не умела. Она не считала, не экономила копейки — жили как жили, а когда не на что было жить — тоже почему-то жили. Помню (папы уже не было в живых), к нам зашел мой друг — журналист из Польши, аккредитованный от своей газеты на три года в Москву. Он готовился к приезду жены и пришел к маме поговорить на хозяйственные темы — хозяйкой дома была она.

«Фанья Яковлевна, — вкрадчиво, осторожно, как бы извиняясь за свое вторжение в «государственные» тайны частной жизни, начал он, — Фанья Яковлевна, скажьите, пожалуйста, как вы строите свой домашний бьюджет?»

«Что строю?» — переспросила мама, сморщив от напряжения лоб, что позволяла себе крайне редко: во-первых, морщины, во-вторых, вообще некрасиво...

Юрек достал из папки аккуратную книжечку в золотистом переплете с таким же аккуратным золотым карандашиком и, открыв на положенной страничке, заложенной золотым шнурком, стал медленно, по складам, зачитывать вопросы, подготовленные его бережливой женой: «Скажьите, пожалуйста, сколько рублей в день вы расходуете на... молоко, масло, крупу, муку, сыр?..»

Мама смотрела на него ясными синими глазами, в которых было столько вопросов и столько ответов, что Юреку все равно их никогда не понять. Но не перебивала. Выслушав до конца длинный список, где ничего не было забыто — ни чай, ни хлеб, ни сахар, ни картошка, — улыбнулась и спокойно сказала: «Не знаю, Юрек, выкручиваемся как-то...»

Ее сберегательную книжку я храню как завет внукам и правнукам: там никогда не было больше семидесяти рублей, а в наследство она оставила нам... три рубля. Но вазу так никогда и не продала, потому что ваза была не материальной, а духовной ценностью. И далеко от дома ваза была нашим ДОМОМ, который она спасала, как спасает солдат последнюю пядь родной земли.

Как же нескоро я научилась понимать эту одухотворенную человеком ценность вещи! Родители воспитали во мне спокойную независимость от сбережений и накоплений. И хорошо. Спасибо им за это! Но вещь, которая душа дома, узелок в его ткани, кирпич в его кладке, петля в его связке, — эту вещь надо беречь. Она держит дом. Она — его зашифрованная память, простейший, но незаменимый организм его флоры и фауны. Отдайте ее другому — и она погибнет.

Помню, как однажды мы весело спускались с гор с охапками ало-розовых горных пионов. Мы были молоды, легкомысленны и безответственны. Уже внизу к нам подошла пожилая женщина в белой панамке и очень вежливо сказала: «Простите, молодые люди, но вы убийцы». Мы захохотали. Мы предложили бабушке «идти своей дорогой...» Она посмотрела на нас, как на больных, которые не знают, что их болезнь неизлечима. В ее глазах не было презрения, скорее — сострадание. Мы на полуслове осеклись, даже, кажется, пытались извиниться. «Я не в обиде, — сказала она. — И вам не надо передо мной извиняться. Но только там, где вы сорвали эти цветы, они больше никогда не вырастут, а в ваших руках очень быстро завянут». Прошло полчаса, и роскошные пионы буквально на глазах выцвели, высохли... Стало страшно.

С детства помню бронзовую люстру. Она свисала с потолка на длинных, заплетенных в тяжелые косы цепях, на которых покоилась плоская тарелка-клумба, усаженная по бокам свечками, спрятанными в бутонах оранжево-красных, из тончайшего венецианского стекла плафонов. Во время бомбежек люстра раскачивалась, и красные бутоны опадали, покрывая пол мелкими осколками ее лепестков. Но приходил отбой — и затихала, обретая покой, много чего повидавшая на своем веку, все еще красивая люстра. Осиротевшую, с потухшими свечами, наполовину разбитыми фонариками, мы, уезжая, оставили ее охранять дом, держать на своих тяжелых цепях его пошатнувшуюся крышу. Когда мы вернулись, в доме мало что осталось, но люстра, потерявшая былой блеск (перед праздниками мама всегда начищала ее зубным порошком), расплескавшая свой свет (как же она горела, когда на ней зажигались все свечи и все лампочки!), — люстра, чуть покачиваясь на согнутых цепях, встретила нас, как встречает собака своих хозяев, надолго оставивших ее сторожить дом.

После смерти отца мы с мамой переехали на новую квартиру. Как и многие мои сверстники, верная ежеминутности моды, требованиям не вечности, а дня, я подло предала нашу старую люстру. Зачем она нам теперь, тяжелая, неповоротливая, в квартире с низкими потолками, где она, такая, не предусмотрена ни типовым проектом, ни условиями новой жизни? Уставшая от потерь и перемен, мама, не выдержав моего натиска, согласилась, и люстра осталась у новых хозяев нашей бывшей комнаты в коммуналке.

«Красивая штука, — сказали они, — дорогая, наверно, но уж больно старая».

Я часто возвращалась в наш переулок, затерявшийся в лабиринте Харитоньевских тупиков старой Москвы, где, по преданиям, гулял когда-то Пушкин, а вот теперь, не прижившаяся на шумном новом проспекте, бродила в поисках прошлого какая-то я... И всякий раз видела в окне одинокую люстру, которая освещала мое детство, дарила мне фейерверки огня и света, а теперь, брошенная, обременительная для чужих людей, покорно ждала, когда ее окончательно выбросят из жизни, в которой она со своей поистине светлой памятью оказалась никому не нужна.

И я не выдержала, я вернулась за ней. Новые жильцы, люди молодые, так и не успевшие разобраться в истинной стоимости «бандуры», как они ее называли, отдали люстру с удовольствием: «И куда вы ее? Только мешать будет...»

Она не мешала — она помогала. Часто по вечерам, когда не стало мамы, она высвечивала в памяти любимые с детства предметы, которые пользовались когда-то ее теплом, а теперь проявлялись лучиками-пестиками оголенных, без красных бутонов, свечей. И возникал диван с разноцветными подушками. А над диваном в прямоугольных и овальных рамках — молодые лица моих родителей: с доверчивыми глазами, с благородным спокойствием и немного показной — для птички, которая вылетала в этот момент из щели аппарата всем известного в Киеве фотографа, — улыбчивой сдержанностью. И профиль красавицы бабушки с немыслимыми волнами на голове и роскошным корсетным бюстом. И благородный фас голубоглазого химика дедушки Яшуни — так в семье называли маминого отца Якова. И стянутое густой седой бородой, жесткое, волевое лицо мельника Хаима. И тихое, к нему обращенное, навек отдавшее ему свою женственность и когда-то буйную южную красоту лицо бабушки Фанни... Я никогда не увижу другой ее фотографии, которую, не исключено, сделал на память расторопный немецкий офицер, когда ее, грузную старуху, которая уже не могла сама передвигаться, немцы привязали к телеге и поволокли по Дерибасовской в гетто. А за телегой бежали ее дочери — две папины сестры, которые остались в Одессе, потому что не могли бросить мать. А за ними — мои двоюродные братья, чемпионы математических олимпиад, победители шахматных турниров, два моих одаренных брата, которых мне всегда приводили в пример. Все они погибли в гетто, куда бабушку, как рассказывают очевидцы, «не дотянули» — она умерла в пути. Обычно в память об умерших свечи зажигают, но на нашей люстре в память о них одна свеча погасла навсегда.

Рада ПОЛИЩУК.  ГЕРБЕРИЗМ. Эссе

Жизнь прекрасна! – говорит Алла Гербер и улыбается такой счастливой улыбкой, что не поверить ей нельзя. Можно только позавидовать. 

Она любит  говорить о родителях, о друзьях, о времени, о себе.

Ничего особенного. Многие сейчас пишут истории своей жизни, семьи. 

Многие пишут, многие рассказывают. Но Алла говорит открыто, упоенно, душа ее распахнута навстречу слушателю, она не пытается что-то приукрасить, переиначить, подретушировать. Не обвиняет ни в чем своих друзей, пытаясь все понять и объяснить, прежде всего,  самой себе.

В ее рассказе, как в калейдоскопе, мелькают лица, лица, лица, имена, события. Мало кто может похвастаться такой насыщенностью в каждую единицу времени. У нас рябит в глазах, болит голова, слезятся глаза, мы плачем, смеемся, вспоминаем свое, и хочется слушать еще. Мы всех их знаем, о ком вспоминает Алла, не так близко, как она, они не бывали у нас дома, мы не сиживали с ними в ресторанах, но мы их читали, мы знаем их фильмы, картины, их музыку. Они наши знакомые. Но как много мы узнали о них от Аллы, как неожиданны ракурсы, какие невероятные повороты сюжетов. И что совершенно бесценно – у нас не возникает отторжения: зачем нам эти подробности? 

В них нет желтизны, желания оттоптаться на ком-то, с кем не сложилось, с кем что-то пошло не так. Тем более, многих уж нет на этом свете. Возникает ощущение неспешной доверительности, до самого дна, куда бывает страшно заглянуть. 

Это не просто воспоминания – это  и размышления, и исповедь. Беспощадная в своей откровенности, беспощадная, прежде всего, к себе самой. Алла бесстрашна и безоглядна в своих воспоминаниях.

Сколько грустных признаний. «Я, наверное, не очень везучая, у меня много всякого разного не получилось». Боже мой, а сколько всякого разного получилось у Аллы Гербер, в ее самых головокружительных ипостасях!

   Наверное, любовь  помогала.

Любовь – сквозная нить, ею прошита вся ее жизнь. Алла умеет любить, все замешено на любви. И, оказывается, любить можно все – звуки, запахи, вещи, людей, своих и чужих, хороших и даже плохих (ну, не любить, так уж непременно прощать), любить воспоминания грустные, веселые, всякие. «Даже кладбищенские березы, кладбищенскую тишину, в которую необходимо бывает погрузиться, дабы вернуть себя в будущее».

А сколько влюбленностей, романов – какие мужчины! И честное признание, не на ушко близкой подруге, а всем нам: моя женская жизнь не сложилась.  И трогательное до слез желание объяснить, понять – почему? «Мой милый, что тебе я сделала?..»

Алла помнит все. Помнит подруг, буквально тех, с кем лежала рядом в колясках во дворе на Фурманном, помнит их родителей, торты  и крендели, испеченные бабушкой, бабушкины котлетки, мамины платья, люстру, вазы, бокалы, картины, помнит все про папу, которого не просто любила – обожала, боготворила, помнит всех своих родственников…  И все свои встречи, им несть числа. 

Она как-то очень естественно и просто рассказывает и о «квартирниках», кухонных посиделках, тусовках в мастерских художников московского андеграунда, и о встречах с Борисом Ельциным и будущим папой римским Карелом Войтыла, о дружбе с Егором Гайдаром и о том, как Владимир Горовиц был влюблен в ее маму, первую киевскую красавицу, и о том, как увидела его впервые в Большом зале Московской консерватории, как он категорически не понравился ей – «какой-то смешной, нелепый карлик». Пока он  не положил «ручки свои на клавиши… и пошли первые, какие-то небесные звуки. Было такое ощущение, что Бог сейчас с нами».

Жизнь Аллы Гербер наполнена счастьем, ощущением праздника, ненадуманного праздника – во всем, в самое трудное и, казалось бы, не подходящее для этого время. «Не знаю, как насчет подвига, но празднику всегда есть место в жизни» – говорил папа,  семь лет отсидевший в сталинских лагерях. Через семь лет Алла и мама встречали на московском вокзале поезд «Тайшет-Москва», поезд опаздывал на три часа. «Мама не выдержала – расплакалась, а я… даже обрадовалась. Потому что боялась увидеть ДРУГОГО, изменившегося папу, а  ДРУГОГО я не хотела. Я малодушно хотела ПРЕЖНЕГО».

Наверное, Алла, как все мы, иногда хандрит и может откровенно и тихо сказать об усталости и отсутствии света в конце туннеля, без которого ей трудно жить.  И это можно понять.

Но Алла живет, она прекрасна, она легка на подъем, с ней можно выпить рюмку-другую водки и поговорить о Любви. Она неутомима, она никогда не оставит свой фонд Холокост, которому отдала годы жизни, больше четверти века, бессонные ночи, всю свою страсть и верность еврейскому народу. 

Она никогда не будет лежать на диване, накрытая пледом и кукситься. Она найдет себе дело и будет жечь глаголом сердца людей.

Никогда не покинет ее оптимизм, пусть иногда и необоснованный, желание петь и танцевать, встречаться с друзьями. Никогда не покинет ее талант ЖИТЬ на полную катушку.

И все это вместе называется одним словом – ГЕРБЕРИЗМ. Нет, двумя словами – ПAПИН  ГЕРБЕРИЗМ. 

 _______________________

¹ «Мама и папа», 1994 г., Москва,  Изд. «Стелс».

<< Назад - Далее >>

Вернуться к Выпуску "ДИАЛОГ-30" >>