Главная > "ДИАЛОГ-30" (Том 1) > Владислав КИТИК

Владислав КИТИК 

Родился в 1954 году. Поэт прозаик, литературный критик. Лауреат муниципальной премии им. К. Паустовского, дипломант премии им. Кириенко –Волошина (Киев). Автор книг поэзии и прозы, ряда обзоров и статей по литературной критике. Публикации в журналах «Знамя», «Нева», «Гостиная», «Южное сияние» и др.  

* * *

Разговор – самое сложное и самое дорогое, что дает нам речь. Не только потому, что является важнейшим человеческим отличием, но потому, что в ее возможностях и правах сделать общение человечным. Это счастливый дар природы нам, чтобы раскрыть, рассказать себя, познать и услышать ближнего своего. Точка зрения, возникающая на скрещениях интересов и дружеских связей, наверное, и есть истина, преодолевшая спор. Лучшее достижение разговора – единение. Все это емко вмещает одно понятие – диалог. Такое название альманаха символично и многогранно. А поскольку между собой соотносятся культуры, у «ДИАЛОГА» есть форма, но нет внутренних пределов. Многая лета ему, новых имен, умного читателя, сокровенных открытий.

… ЛИШЬ В БУДУЩЕЕ ПТИЦЫ УЛЕТАЮТ

                      *  *  *

Ты не поверишь, если не увидишь

Ряды базаров бойкие, как идиш,

И перекрестки встреч…  или прощаний,

Где меньше слов, но больше обещаний,

Где вечер тенью падает на плечи.

Пока идешь – сама дорога лечит.

Вот поворот, прохожий двор, кофейня,

И новояз двусмысленный, как феня,

Театр, билборд, фонарики и тенты,

И забубенный способ тет-а-тета

У попрошайки с хриплою гармошкой.

Собачий вальс хромает вдоль дорожки,

Колюч, как лев, постриженный «под ёжик»,

Осенний куст. 

                          Кто этот город может

Понять, поймав компьютерною сетью

Эклектику его и долголетье,

Боль, что легка, грусть - что высокомерна,

Желанья, что сбываются?!

…Наверно…

                    МОИСЕЙ 

 Привел, и спас, и жертвенник воздвиг,

И ощутил, внимая стаям птичьим,

Что он не старец, а простой старик,

Под вынужденным согнутый  величьем.

Не мог он ждать участья от родных,

Кровь разогреть вином, боясь огласки,

Вкусить очарованье женской ласки,

Такой доступной тысячам других.

И, наконец, мудрец не знал того, 

Как воды одиночества глухого 

Преодолеть.

                       Народ был весел снова,

Любил чревоугодье, шутовство,

О доблестях чужих судил толково,

И забывал пророческое слово,

Когда пророка славил своего.

               ГРЕЧЕСКОЕ…

Нет надежд на прошлое, но жаль

Странствий, увлекающих всё реже.

… Я опять на жёлтом побережье,

Где шумит эгейская печаль.

Всё, что нужно в жизни, – под рукой,

Даже то, о чем не знаем сами:

Взгляд галеры с синими глазами,

Мокрый пляж с оливковой строкой.

Прилетев, как пение Сафо.

На корме сидит большая чайка,

Пишет смуглым пальчиком гречанка

На сыром песке «О, сагафо» *.

Без меня уходят корабли

В плаванья. Игривое признанье

Смыл прибой. 

Я шлю в ответ посланье

В молодость эпической земли.

-------------

* Σ 'αγαπώ – признание в любви

            КРЫМСКОЕ

Перевалил июль за середину.

Распутывая петли серпантина,

Гора маячит с  облаками вровень.

Бредёт тропа в татарскую деревню,

Дурачат солнце уголья жаровен,

Исходит паром пиала в харчевне,    

И лоснится бараньим жиром плов,

В пространстве вдоволь воздуха и слов.  

Как серый ослик, добродушна тень,

Зной золотится на ресницах, 

                                                       лень 

Божественна,  

                           лимонная мелисса 

Благоуханна, 

                          пенится у мыса

Прибой, мороча пирсовый торец. 

И нераскрытый анненский ларец

Сокрыт в древесной плоти кипариса.

         ИМПРЕССИОНИСТ

Художник выпивал стакан вина,

Этюдник брал и уходил подальше 

За город, где рассеивались дачи, 

Где округляла дали кривизна,

А справа за плечом стоял восход, 

И, щуря глаз, работал до заката.

Морская галька легкое стаккато

Бубнила, и зевал щербатый грот. 

Вот парадокс искусства: внешний вид

Художника неярок, он небрит,

Вдали от моды, светскости, мазурок,

Сам неказистый, как его окурок,

А вот поди – прекрасное творит,

В мгновениях и красках ищет сходство!

Служение искусству – благородство,

Воспитанное каждым в свой черёд.

И что тогда известность и крамола?

Он ловит брызги мелкого помола,

Перебирает и на холст кладёт.

Вот так и жил художник Клод Моне:

От круглых франков пухнет портмоне,

Глаз различает ультрафиолет

И те цвета, которых в мире нет.

              БЕРЕГ ОЛЬВИИ

…Лишь в будущее птицы улетают.

Здесь на замшелых от веков камнях

Я, как авгур, внимательно читаю

Их клинопись на серых облаках.

Штрихи небесной графики невнятно

Передают: мы только визави.

Вернутся!..

Но я не хочу обратно,

Где я оставил призраки любви

Где примыкал к спасительной системе

Всегда спешить на старые места

И догонять упущенное время.

Но так понятна птичья суета

Перед отлетом с теплых крыш и веток, 

Чтобы на память осень сберегла

И этот круг прощанья напоследок,

И знак прощенья в росчерке крыла 

                    *  *  *

Каштаны, падая, стучали

Под окнами. И в некий миг

В вечернем сумраке возник

Свет очистительной печали.

Рябили ядра, – а зачем?-

Асфальт, лоснящийся в тумане.

Так лишь клеенчатая чернь

Любила охру Пиросмани.

И не как свет, уже точь-в-точь, 

Как память света, непрестанно

На землю падали каштаны.

Всю ночь.

             КУВШИН

Словно глину меня обожгут,

Вставят в ряд сочетаний и мерок.

Как вместилище жизни – сосуд

В самый раз: ни глубок и не мелок.

Я кувшин, я боюсь пустоты,

Ни порожним, ни праздным я не был,

Изольюсь – и в меня с высоты

Заструится воронкою небо.

Кровь моя, молоко и вино

Оболочке доверят приметы.

Воспримите с землей заодно

То, что с вами меня уже нет, и

Соберите  мои черепки,

Сочлените шершавые грани.

Вам из них ни одна не поранит

По излому проведшей руки.

ПОЗДНЯЯ ПАСХА

Михаил Петрович долго вдыхал запах сырой весенней земли, ещё тяжелой от сна. По случаю внезапного тепла, он решил раньше начать дачный сезон. И теперь сидел на чемодане, обдуваемый искрящимся степным воздухом. Слушать тишину не мешали ни щебет скворцов, ни шарканье веника за деревянной переборкой веранды. Ни сама девочка-студентка, прибиравшая комнату, снятую в наём. Худенькая, ушедшая в себя, с кришнаитскими чётками в руке, она искала уединенности в этом большом пригородном доме. Петрович пустил её пожить, уступив просьбе бывшего сослуживца, и с тайной надеждой избежать одиночества.

Привыкший к размеренности мыслей, он впервые понял, что память может быть непрошенной. Или это была совесть? Особенно становилось муторно, когда внутренне он вдруг снова видел себя в длинных, застланных бордовыми дорожками коридорах закрытых учреждений. Снова ─ двери с табличками, громоздкие письменные столы, чёрные телефоны, графины с мутной водой. Эти принадлежности кабинетного интерьера, колонны с массивной лепниной под потолком подавляли, словно приоткрывая назначение власти. 

Однако при чем здесь совесть, если он честно и пунктуально отработал много лет в системе госсслужбы?! Да аппаратным клерком, молчаливым исполнителем. Ну и что, ─ не всем же в космос летать! 

…Шарканье за стеной закончилось. И после небольшой паузы потянулось однообразное «харе-рама, харе-рама…». Девочка монотонно бубнила в нос. Пела бы что ли от души. А то, словно стесняется своих восточных речитативов. Непонятных, но обязательных в воспроизведении.

Вот так и он! Принимал мнение начальства как установку, профессионально лукавил, где нужно. Преодолевая недоверие к надуманным цифрам, писал безупречные отчёты. Докладные? – тоже! Без этого не бывает административной карьеры. Сообщал кое-что шепотком в прикрытую ладонью трубку. Терпел чужие прихоти, чтобы заработать хорошую пенсию. Потом ─ чтобы не попасть под сокращение как лицо пенсионного возраста. А чем плоха обеспеченная старость? Да и не стар он вовсе…

И то, что Пасха в этом году поздняя, разве плохо? Май распустился вербами, зазеленел. И, наконец, дождавшись красного часа, грянул в воскресные колокола.

А к полудню из соседней церквушки уже возвращались в поселок нарядные женщины с корзинками, полными снеди. Двое хмельных парней из местных с гоготком: «Христос воскрес», ─ лезли к ним целоваться. Жарко тискали молодух, крепко прижимали к забору, за которым возвышалась дача Петровича. И те хихикали и отталкивали их. Но совсем не сильно, а настолько, насколько этого требует прихотливая брачная игра.

Вот и к его квартирантке пришел паренек с косичкой. И на веранде был слышен их чудной разговор о поиске пути, познании сути, высшей истины. Когда они вышли на свет, он не удержался:

─ Что говорят ваши религиозные идеологи: постижим ли простым гностиком смысл жизни?

─ Да, в жизни есть момент, ─ он свой у каждого человека, ─ когда ему вдруг открывается тайна, ─ рассудительно ответил паренек. ─ И с этой вершины понимания видны и его главное предназначение, и те ошибки, которые не дают его исполнить. Но бояться не надо. Ведь часто вся жизнь – только прелюдия, подготовка к этому мигу. Так ведь называется прозрение, Кристина? ─ он повернулся к своей спутнице, обращенной к нему восторженным взглядом. – Остальное уже не важно.

Петрович посмотрел, как они спустились с крыльца, пошли по улочке, как осторожно и бережно коснулся этот долговязый подросток руки своей спутницы, забыв о целомудренных заветах эзотерики.

А что было вершиной у Михаила Петровича? Нервный стресс, когда его чуть не выгнали с работы? Когда он сорвал план подготовки района к зиме, и как руководящее лицо мог быть привлечен к ответу? Он тогда пережил много, потерял сон, поседел даже. Но ─ выдержал. В который раз помогла ему природой заложенная цепкая способность выживать, упорство, с которым сельский человек любой ценой удерживается в городе.

Когда-то и он робко приехал сюда поступать в институт. А к пятому курсу был освобожденным комсоргом, произносил речи. Только стыдливо розовел, подавая руку черноглазой Рите. Его вызвали в первый отдел и сказали: если хочешь продвигаться по идеологической линии, отношения с девушкой еврейской национальности придётся прекратить. Тогда же в знак прощения ему доверили написать первую докладную информацию. На Риту! К счастью, она уехала с родителями в Хайфу, так и не узнав причину внезапного решения Миши расстаться.

Теперь что? Может, в церковь сходить? Ему, неверующему, эта мысль показалась забавной. Но одновременно даже интригующей.

Заиграло солнце. На подворье лежала круглая тень купола. Из певчей темноты белёного к празднику здания пахло ванилью, воском. Зайти он не решился. Старуха-богомолка неодобрительно покосилась на него. И тогда Петрович неожиданно для себя, сложив пальцы в щепоть, неумело перекрестился. Наверное, по привычке соответствовать обстоятельствам. Потом украдкой глянул на старуху. Но она истово била поклоны. 

Ударил колокол. Раз! Еще!.. От медного эха завибрировало в груди. Когда-то он со своей женой, женщиной с проверенной репутацией, поссорился. Тоже на Пасху. Торжествовало советское время, и ему было положено быть атеистом. Яйца он ел, но не крашеные. И кулич ел, но называл его кексом. С этим супруга мирилась. Но их навеки разделяла стена формальностей. За её тупой толщей он не расслышал упреков своей Дарьи Григорьевны, не разглядел подавляемого ею огорчения на настороженную сдержанность мужа в чувствах. 

Они разошлись тихо, без скандала, чтобы не повредить карьере. Он должен был оставаться для подчиненных партийным эталоном. Хотя никому не было дела до его заслуг нержавеющего ленинца.

И теперь, спустя годы, Петрович понял, что эта скромная чиновничья жена – единственное настоящее, что он имел.

─ Только Дарья ждала меня, терпела, чистила брюки, вечно обед держала на плите, чтобы горяченький был, ─ вспоминалось некстати. – А когда разъехались, безропотно оставила и белую «Волгу», и эту дачу, добротную, обустроенную, только пребывание на ней разделить не с кем.

Он знал, что Дарья тоже так ни с кем и не сошлась. Но ни разу не навестил её, даже когда от знакомых узнал, что она болела. 

И вдруг захотелось видеть её. Извиниться что ли, поблагодарить за то, что была в его жизни.

…Подъезд бетонной пятиэтажки. Ленивый кот на пороге. Глупость, нацарапанная гвоздем на стене. Когда-то такое же словцо написал и его сын. Был примерно наказан. И после этого затаил желание уехать из дома. Вырос. Закончил военное училище и теперь служит на Северном флоте. Далеко…

─ Заходи, ─ сказала Дарья без удивления. Словно между их последней встречей и сегодняшним днём не было провала в четверть века. Ему даже показалось, что она ждала этого дня.

─ Как ты?

─ Да так, живу. 

─ Христос воскрес

─ Воистину, ─ ответила она и легонько коснулась его щеки теплыми выцветшими губами. Вечереющее солнце скрадывало её морщины, золотило седину.

─ Хоть бы предупредил, я бы прибралась

─ Я это… ─ перебил он ее, ─ сказать пришел. Я …я… Даша, я ведь тебя всю жизнь любил. Вот как. 

─ Чай будешь, ─ не зная, что ответить, предложила Дарья. 

─ Нет, ─ грустно ответил он. – Вот… сказал. Пойду. Поздно уже. 

Он вернулся на дачу, сел в кресло на веранде, накрылся пледом…

─ Уж поверьте старому прозектору, нет тут никакого криминала, ─ утвердительно говорил врач на дежурстве, деловито разбавляя спирт. – Актик вскрытия мы сейчас составим... Что поразительно: какой организм крепкий, запала еще лет на двадцать.

─ А сердце, значит, не выдержало? – прищурился участковый.

─ Случай, бесспорно, редкий. Ну, давай, не чокаясь.

<< Назад - Далее >>

Вернуться к Выпуску "ДИАЛОГ-30" >>