Главная > "ДИАЛОГ-30" (Том 1) > Галина КЛИМОВА

Галина КЛИМОВА (Россия)

  Поэт, прозаик, переводчик, редактор. Автор девяти  поэтических сборников и четырёх книг прозы; составитель трёх антологий поэзии. Живёт в Москве.

* * *

В юбилейные дни «ДИАЛОГА» желаю всем, чьи голоса так чисто и проникновенно прозвучали в этом сильном и гармоничном многоголосии, здоровья, радости, вдохновения и мира!

 ГДЕ ТЫ, МОЙ МАЛЬЧИК МОТЛ?

* * *

Старые Прянички, Новые Прянички –

пряников нет.

Речка да кладбище. 

Постное пастбище. 

Бархатцев цвет.

Где здесь хозяйство Мойше-сапожника:

дратва, колодки, клей? 

То-то в балетках и даже в баретках

легче и веселей.

Окна повыбиты, крыша проломлена, – 

есть кто живой, отвечай? 

Мы, на словах, двести лет возвращаемся,

к прадеду едем на чай.

В доме как в коме:

ни взгляда, ни отклика.

Выдохлась тишина.

Здесь, на юру родового беспамятства

обувь уже не нужна.

Старые Прянички, Новые Прянички –

нет никаких:

мятных, медовых и шоколадных,

и комсомольских,

и городских.

* * *

« Мене, текел, фарес –
исчислено, взвешено, разделено…»
                        Книга Пророка Даниила, гл. 5, 25-28 

Быть полукровкой, не различая в себе горизонта,
черты оседлости, линии перемены дат,
за своих умирать на оба воюющих фронта,
откинув к западу ноги, к востоку – взгляд,
ещё влажный, живой, зелёный, с зимой вразрез,
так просто расположивший к себе земную ось.
На каком языке зубрила: мене, текел, фарес, –
чтобы чисто по-русски буркнуть: авось…

Там ржаная горбушка – 
пустыни зажаристой корка,
тут похрустывал снег, будто праздничная маца.
Не счесть всех исходов и войн,
и тьмы, и казней, и торга,
не взвесить всей крови, рвущей сердца.

И я, подозрения, злобу и смех навлекая, 
побочная дочь Сиона в семействе осин и берёз,
шевелю губами, как бабки мои – Феня и Хая.

Кровинкой меня называя, 
кто давился от слёз?

* * *

Где ты,

мой мальчик Мотл?

В колтуне колких от звёзд вётл

ищешь Бога

как близкого друга,

бреднем шаришь в закромах Буга,

жадно жаришь с загаром бычки

и, пока не слепит глаза вьюга,

изобретаешь солнечные очки.

Как ты от меня недалёк,

мой маленький Мотл,

мотылёк!

Горек нектар?

Всласть на ус мотаешь,

перелетаешь,

воздух тоской латаешь.

И такая взмахов твоих широта,

что спутаны в сердце координаты:

и пятый пункт, 

и калитка в пенаты,

и смех – мимо глаз 

и слеза – мимо рта:

«Мне хорошо, я – сирота!»

* * *

Помнишь охоту в райском саду,

ловчего сокола, белую галку,

помнишь ловушку, наживку, рыбалку,

брачные игры форели в пруду?

Спящий ангел сторожил наши снасти,

а трубящий шёл с трубой на врага.

И я,

хранительница очага,

что-то плела о счастье

из листьев…

Лепила из белой глины

первого на белом свете мальчика

под солнцем ещё бездетной равнины.

Плела и пела:

баю-бай, пусть тебе приснится рай.

Он смеялся.

Что его так забавило?

Я плакала, не в силах на счастье свое наглядеться.

До Авеля это было, до Авеля.

Ни я, ни Адам не знали: что такое детство.

                                           ***

…когда дети, перестав прятать глаза,

ввалятся как на именины

с икрой, цветами и фруктами

(живой натюрморт малых голландцев)

и накроют тебя и твою больничную одиночку

волной стерилизованного мажора,

когда они,

вдруг никуда не спеша,

начнут ловко блазнить 

наклёвывающимся летом

или бросятся расходовать налево-направо

дорогие учётные поцелуи 

как обезболивающее последнего поколения,

стиснув при этом твою вяленую руку,

а своей – рисуя воздушные мосты

в обратной к тебе перспективе

и уже в дверях зазубривая

имена предков, их жён и побочных детей…

Значит, 

луна твоя на ущербе,

а солнце вот-вот скроется из виду.

                           * * *

Февральскую лазурь уже  не отменить:   

Грабарь  и Пастернак – холст и  страница –

навзрыд молчат, 

и праздником горят

их страждущие света лица.

Прилётных  голосов раскатистый маршрут, 

как небослов –

весь наизусть и громко.  

Грачей  родные гнёзда на берёзах ждут, 

проталины – тепла, 

и женщина – ребёнка.

* * *

По Смелякову не одна слеза пролита.  

С похмелья спал пристрелянный наган. 

И водка кончилась – не  море-океан. 

– Где ж ты, хорошая девочка Лида? 

– И эта фифа, 

                          Любка Фейгельман?  

Беретка кенгуровая, баретки, шорох платья. 

И в  рифму – в яблочко – бил безответно взгляд,  

Погиб поэт. 

Он в лагерном бушлате   

повёл в киношку Любку на последний ряд.  

Там джазовые закипали  трубы,   

хлебнувши лиха, спорили с лихвой 

про Любкины глаза, блестевшие листвой, 

и про вишнёвые с горчинкой губы.    

Со Смеляковым я и рядом не стояла, 

не закрутила с ним безбашенный роман, 

лишь с ревностью стихи его глотала…   

И Ксенья Некрасова вся клокотала,              

латая клевером худой его карман.  

 Всё  эта фифа, 

                      Любка Фейгельман… 

* * *

К тебе придёт собака-терапевт.

Ко мне придёт – собака-поводырь.

Под белы руки подведут под монастырь,

где каждый будет в свой черёд

утешен и отпет.

Лист ожидания  – наощупь белый свет, 

горячим сургучом – четырёхпалый след, 

собака-поводырь учуяла дорогу. 

Живая очередь.

– Кто здесь последний к Богу.

<< Назад - Далее >>

Вернуться к Выпуску "ДИАЛОГ-30" >>