Главная > "ДИАЛОГ-30" (Том 1) > Любовь КУТУЗОВА

Любовь КУТУЗОВА (Россия - Израиль - Россия)

Актриса, поэтесса,  прозаик. Автор сборника стихов «Играю маленькую роль», вышедшего в Иерусалиме, и рассказов. В 90-е годы жила в Иерусалиме, играла в театре «Ковчег». Автор цикла проникновенных лирических стихов об Иерусалиме. Продолжает писать стихи и прозу, есть публикации в альманахе «ДИАЛОГ», «Складчина», в фейсбуке.  

В настоящее время живёт в Москве.

* * * 

Люди не могут не общатьсядруг с другом. Но время, в котором мы сейчас живем, диалогу не способствует. Это время атомизированных инивидуальностей, каждый из которых, продолжая говорить, не слышит оппонента. Волны недоверия и ненависти захлестывают социумы, страны и континенты. На этом фоне альманах ДИАЛОГ, благодаря усилиям его главного редактора Рады Полищук, уже в течение 30 лет остается надежным островом общения свободномыслящих авторов, сохраняющих гуманистические идеалы и призывающих к ДИАЛОГУ, как важнейшему способу сплочения еврейского народа и спасению еврейской цивилизации. Долгой и плодотворной жизни Альманаху»ДИАЛОГ»!

КВАРТИРА, СНЫ И СТРАНА ПРЕБЫВАНИЯ

Глава из повести 

Декабрь. Пятница. Людмила и Борис едут в Маале-Адумим. Начинает падать снег. Снег в Иерусалиме – как красиво! Огромные белые хлопья ложатся на пальмы, сосны, розовые олеандры… Прекрасный сон.  

Через несколько часов они едут обратно и въезжают в город, занесённый глубоким мокрым снегом. Они видят, как ломаются покрытые снегом ветки пальм. В парке Ган Сахер, рядом с монастырём Креста, с правой стороны улицы, по которой они едут, медленно, с треском, падают вековые сосны. Так наяву не бывает. 

Утром Людмила идёт к парку, обходя лежащие поперёк дороги деревья. Не ходят автобусы, почти не видно машин, оборваны провода. Она бредёт по растекающемуся снегу, мимо монастыря, в котором когда-то жил Шота Руставели и писал «Витязя в тигровой шкуре», здесь его и похоронили. Однажды, во время экскурсии, она спросила монаха, охраняющего монастырь, где могила Руставели? Тот повёл рукой вокруг и вниз, и к небу: «Везде… везде…» Хитрая улыбка змеилась на его губах. Пройдя вдоль монастырской стены, она вошла в парк и в изумлении встала среди поверженных деревьев.  

Парка больше не было. Она заплакала. Она уже не грустила о снеге, как несколько дней назад, теперь она ненавидела его. Это те тысячи, думала она, приехавшие из России, своей тоской по снежной зиме вызвали… из каких-то… сфер этот снегопад. Это их сны повалили деревья, оборвали провода, остановили транспорт. И почти до лета лежали на улицах рухнувшие деревья.  

– Что же они не убирают их? – спросила она мужа, когда он в очередной раз прилетел из Москвы. 

– Да ведь это для них стихийное бедствие, – ответил он. – Они не знают, как это делается.  

Они, действительно, не знали. Она видела, как рабочие пытались запихать огромную сосну в мусороуборочную машину и как она туда, ну, никак, не влезала, а они всё пихали её и пихали.

Она сидит на полу крытого грузовика. Борис едет в кабине. Кто ведёт машину, она не знает. Дорога в ухабах. Грузовик въехал в какую-то яму и, буксуя, начал дрожать. Она спрыгивает с низкой платформы кузова и шагает вперёд по засохшей земле и камням. Она знает, что Борис идёт за ней. Впереди покрытая зелёной травой поляна, перегороженная низкими, чуть выше травы заборчиками. Она перешагивает через один из них. Перед ней стоит молодой мужчина. 

– Здравствуйте, – говорит она. 

– Здравствуйте, – отвечает он. 

– Как у вас здесь красиво и как будет хорошо, когда вы посадите цветы. 

– Да, – отвечает он, – здесь будет очень красиво. Но вам нельзя идти дальше. Вы должны вернуться. 

– Почему? 

– Тут чужая земля, это запретная для вас зона. 

Она поворачивает назад и входит в маленький город. Где-то здесь их дом. Она хорошо знает дорогу. Она знает этот город, она всё в нём знает. И вот они дома. Ну и что же, что это не их квартира, не их комната. Это дом. Здесь тепло. Тут две кровати, на одной из них спит Борис, на другой лежит Людмила и смотрит, как он спит. Он с ней. Они вернулись.  

– Здравствуй, – позвонил Борис в Москву. – А я только что вернулся из Египта. 

– Как я хочу в Египет. 

– Ну что ж, это вполне выполнимо. Там было много групп из России. 

– Я могу поехать и не из России, а из Израиля. Оттуда ближе. 

– Как это? – в голосе у него уже враждебность. 

– Просто. Я такая же гражданка Израиля, как и ты. 

– Да что ты на этом зациклилась! И где же ты будешь жить? 

– Как где? У себя дома в Маале-Адумим. 

– Да ты понимаешь… – в его голосе некоторое замешательство, – твоё место здесь занято. Хватит ездить туда-сюда. Я нашёл тебе достойную замену. 

«Как грубо», – подумала она, но ответила спокойно: 

– Я твоя жена.  

– Ты мне больше не жена. 

– Отрекаешься? 

– Отрекаюсь. 

Она положила трубку.  

Полгода назад она уехала из Иерусалима, чтобы туда вернуться, непременно вернуться. Уехала на пару месяцев, потому что нервы не выдержали.Борис обвинял её в том, что Мишка не хочет служить в армии. «Ты русская, – цедил он сквозь зубы, – и воспитала его русским, он так же, как и ты, не любит Израиль». Мишка приезжал из армии невыспавшийся, злой и твердил, что он не собирается проводить там свои лучшие годы.  

Да он и не пошёл бы в армию, если бы не Руфь. 

– Ты знаешь, – сказал ей как-то Борис, – одна малознакомая женщина пригласила Михаила погостить у неё в Америке. 

Было начало осени. Мишка уже окончил школу, ничего не делал и с сомнением думал об армии.  

– Надо защищать родину, – говорил Борис. – Здесь даже девочки с удовольствием служат. Ведь это Израиль, маленькая страна, окружённая огромными арабскими государствами. Вот я, если будет нужно, пойду защищать мою родину. 

– Израиль мне не родина, – зло отвечал сын. – Моя родина Советский Союз. А ты? Ты-то родился, между прочим, в Германии, вот и защищай её. 

– Её? – нервно вздрагивал Борис. – Ты же знаешь, что я въезжаю в неё – плюю и выезжаю – плюю. А родился я там потому, что мой папа работал там в те годы. 

– Плюю! – горячился Мишка. – Другие почему-то не плюют. И отсюда многие перебираются в Германию. По телевизору показывали, как русские евреи сидят где-то в Дюссельдорфе в ресторане и пьют, и едят, и смеются, и поют еврейские песни на идише. 

– Да, – поддерживает разговор Людмила, – тут по радио РЭКа кто-то рассказывал, как его тётка писала ему, в каком красивом месте живёт – и деревья, и парк, и луга… А потом оказалось, что это рядом с бывшим концлагерем. 

– Смеются?! – возмущался Борис. – Плюю и буду плевать! 

Она тоже видела этот фильм, снятый скрытой камерой, о русских евреях, сидящих за столом в ресторане. Какие довольные были у них лица, как им хорошо в Германии. И пенсии достаточные, и квартиры муниципальные. Человек ищет, где лучше… «Немцы осознали свою вину, – говорили сидящие за столом евреи, немцы хотят всё исправить, всё загладить, хотят, чтобы мы забыли». «О да, вы забыли, – думала, глядя на них, Людмила, – да и кому помнить ужас детей, отрываемых от матерей, обречённо идущих в очередь за смертью… Ведь все они умерли в тоске и страхе…» 

И представлялся ей необозримый вихрь их душ над жующими соплеменниками… А в синагогах Германии твердят: «Ба шана абаа би Иерушалаим – В будущем году в Иерусалиме»… Где ваш Иерусалим, евреи? Вы теперь законопослушные граждане в немецких городах под тенью приходских колоколен. Всё возвращается на круги своя. И, не дай Бог, вернётся немецкая добропорядочная ненависть к вам… куда же вы тогда?  

Она оторвалась от своих воспоминаний, спросила: 

– Почему евреи вместо Германии не едут в Израиль? 

– Знаешь, – вдруг засмеялся Борис, – я был в Мюнхене, в офисе очень богатого еврея, и я его спросил, почему вы не живёте в Израиле? Он поправил на голове чёрную бархатную кипу и предложил мне подойти к окну. Я подошёл. Вот смотри, Борух, сказал он мне, мы на двадцатом этаже. Я готов помогать Израилю и давать ему деньги, но если меня вынудят туда переехать жить, то я лучше брошусь на мостовую из этого окна.  

Улетал Мишка в Америку не на экскурсию, заявив, чтобы раньше, чем через восемь лет его обратно не ждали. 

Она не думала, что депрессия навалится на неё с такой силой – тоска давила её мглистой периной хамсинов, кажущейся замкнутостью пространства. Она устраивала литературные вечера в русской библиотеке, чем-то занималась в движении феминисток, даже баллотировалась в президиум какого-то сионистского конгресса, хотя не считала себя сионисткой, но председатель движения, милый парень, который объяснял своё предводительство в женской организации тем, что он очень любит женщин,  спросил её: 

– Эллочка, вы ведь исповедуете главную идею сионизма? 

– Конечно, – ответила Людмила, не твёрдо зная, что это такое. 

– Вы можете её сформулировать? 

– Чтобы все евреи жили в Израиле… 

– Ну вот. Но почему же так неуверенно? 

– Не знаю… а фамилия?  

– Фамилия… – улыбнулся он, – что ж, фамилия самая еврейская, с ивритскими корнями. 

– Как это? 

– Здесь вы Волконски, да? А мы заменим букву В на Б, а букву О на А… и что мы получим? А вот мы и получим  слово бааль – муж, а далее… кон… конэ… купил, значит… И что получается? Получается – купивший муж. Вот перевод вашей фамилии, Элла. 

И она стала баллотироваться в конгресс. Даже были выпущены листовки, где первой строчкой большими буквами была напечатана фамилия председателя, а пятой строчкой, совсем маленькими буквами, – её.  За неё проголосовали пятнадцать человек. 

Но во всей её жизни просматривалась какая-то безысходность. Возможно, это был кризис трёхгодичного её пребывания в Израиле или кризис её отношений с мужем.  

Людмилу раздражало в нём всё. То, что он не мог есть бутерброд, если сыр или колбаса лежали на нём не симметрично. И то, что, приняв душ, он тщательно вымывал поддон, стенки кабины, полировал мягкой замшей смеситель. И то, что он заставлял её надевать на ноги полиэтиленовые мешочки, прежде чем сесть в машину, чтобы не испачкать коврики…  

Дома ей не хотелось ни с кем говорить, и чаще всего она сидела в маленькой комнате, рядом помещались ещё какие-то только что созданные организации, которые хотели только одного – выжить и помочь выжить другим.  

Сколько этих «других» приходило к Людмиле… Старушка сидит напротив, плачет, смотрит на неё безнадёжным взглядом и рассказывает, что вот умер у неё муж, а детей нет, и никогда не было. Всю жизнь в Ленинграде жидовской мордой называли. А сюда приехали… думали, своя страна… и всё было хорошо… вот и на Хануку¹ выдали  масло и муку, и вино… А муж взял да умер. И теперь ей ту квартиру, в которой они жили, не оплатить. Сегодня хозяйка вещи на улицу выкинула, а чего кричала, кто ж поймёт… Вещи она оставила около дома, пришла в мисрад клиту², рассказала обо всём девушке, которая там работает, а та смеётся… по-русски говорит и смеётся: «Ты, бабка, пойди и под машину бросься!» 

– Что же, под машину? – спрашивает старушка Людмилу.  

– У кого были? Как её фамилия? 

– Да, милок, не помню. 

– Номер комнаты? 

Старушка называет. Людмила звонит в мисрад клиту и слышит в ответ, что сегодня в этой комнате приёма не было. Какая мразь там поговорила с бабушкой? 

Учительница английского языка – ни старая, ни молодая – просит о месте уборщицы в каком-нибудь офисе или магазине: 

– Я работала у богатых израильтян. Но они меня выгнали. 

– Плохо убирали? – интересуется Людмила. 

– Хорошо… и готовила вкусно, им нравилось, и за детьми смотрела…У них двое мальчиков, одному пятнадцать, другому тринадцать. Я с ними на английском разговаривала… Как-то спросила, читали ли они Шекспира? А мальчишки о нём даже не слышали. Я им принесла сборничек. Когда родители увидели, что они Шекспира читают, то книгу порвали, а меня выгнали. 

– Почему? – изумилась Людмила. 

– Они религиозные… Он в кипе, она в чепчике и длинной юбке… Так вот они кричали, что  этим Шекспиром я внедряю в их дом христианство…Что им не нужны книги, у них есть уже одна книга – Тора. Поэтому я и решила, что лучше в учреждении убирать, чем у кого-то. 

Однажды Людмиле сообщают, что одна феминистка очень зла на их движение за то, что они никак не найдут ей работу, и требует назад свой членский взнос – один шекель. 

– Кто она? 

– Директор школы… но такая… 

– Ладно, скажи ей, что я на месте. Но мы членские взносы  не возвращаем. 

Из коридора слышится: «Розалия Яковлевна! Вас ждут!» 

Входит дама солидных размеров и такого же возраста. На лице усталость, высокомерие и брезгливость. У Людмилы рождается ответная реакция, и она предлагает без улыбки: 

– Садитесь. 

Как её зовут? Людмила никогда не запоминает имён. 

– Я постою. 

– Как хотите. Ну! Чем вы недовольны? 

– Я недовольна, что вы до сих пор не нашли для меня работу. 

– Мы не служба трудоустройства. 

– Но вы обещали. Вы говорили по радио, что помогаете членам вашего феминисткого движения. 

– Членкам. 

– Что? 

– Членкам, не членам. Вы ведь женщина, а значит – членка. Вот те мужчины, которые есть у нас, они – члены. 

– Какую гадость вы говорите! – возмущается она. – И в феминистском движении мужчины?! 

– Да. Они тоже борются за права женщин. 

– Вы издеваетесь надо мной?! Я… директор спецшколы… 

– Здесь? 

– Что здесь? 

– Вы здесь директор спецшколы? 

– Здесь?! Здесь я никто!!! 

– Здесь вы прекрасно выглядящая женщина, – голос Людмилы сладок и густ, и если бы были мухи, то залипли бы на нём. – Вы приехали в страну, обещанную вам Богом, на родину предков… 

Откуда в Людмиле эта злоба? Лицо директрисы ей не нравится? 

– Что вы здесь распелись? Мне нужна работа! 

– Вы поймите, что у нас работа есть, но для молодых. На ювелирной фабрике золотую проволоку по восемь часов в день крутить, на швейной фабрике одну и ту же деталь целый день шить. А впрочем… запишите телефон. 

Та садится, и Людмила диктует номер. 

– Что это? – голос директрисы потеплел.  

– Это прекрасная работа. Целый день на воздухе. Собирать апельсины, мандарины. Работа очень приятная! Стоишь под деревом, срываешь… представляете… апельсинчик… и кидаете его в ящик, – голос Людмилы вкрадчив, а в голове её апельсиновое дерево, колючее и пыльное, и ящики, скорее похожие на вагоны, чем на ящики. – И оплата хорошая, десять шекелей за ящик. Сбор завтра в шесть утра на тахане мерказит³. Вас повезёт новенький автобус с кондиционером, а в шесть вечера привезёт обратно. Да вы позвоните по этому номеру. Там, правда, говорят только на иврите… 

Как же она сама себе противна… 

– А… вы издеваетесь надо мной… Мерзавка! Да вы же русская, я вижу это! У вас же ненависть к нам – на генетическом уровне! Кто вас пустил в нашу страну, зачем вы приехали сюда? Хлебать наше жидовское дерьмо? 

– Но вы же хлебали наше. Теперь я буду хлебать ваше. 

– У вас, наверное, муж еврей? И вы его очень любите… 

– Да, у меня муж еврей и я его очень люблю. Ну не хотите собирать цитрусовые – тогда, так и быть, возьмите… – Людмила достаёт из кошелька шекель и протягивает даме. – Хоть это и против правил… но… если вы нуждаетесь… 

Та выбивает монетку из рук Людмилы: 

– Вы артистка, актриса! Я догадалась! Вы ведь артистка? 

– Нет, я экономистка.  

Директрису сейчас хватит удар, да и Людмилу тоже. Одно только радует, что в ней до сих пор узнают актрису. А как часто, выходя на сцену, она не могла разобрать, кто из её зрителей художник, кто врач, математик…  Все – на одно лицо. Унылое и растерянное. Это потом большинство из них опять обрело настоящее чувство собственного достоинства, а не то, которое возникает, когда его ущемляют.  

Дама выскакивает из комнаты, хлопая дверью с такой силой, что в окне дребезжат стёкла. 

Людмила презирает себя. В кого она превратилась? Ей хочется побежать за этой женщиной, попросить прощения, но та не поймёт, подумает, что она испугалась.  

В другой раз неряшливый старик рассказывал ей, как в номере гостиницы его облучают через стены, прослушивают, гипнотизируют – не то соседи, не то местное КГБ. И, глядя на неё с надеждой, просил её пойти с ним в полицию и пожаловаться: 

– Я ведь не знаю иврита, – он будто извинялся за то, что в восемьдесят лет не может одолеть родной язык. 

Я его тоже почти не знаю, печально усмехается она про себя. 

– А вы знаете иврит? – в глазах, устремлённых на неё, слабые проблески разума и надежды. 

– Конечно. 

– А идиш? 

– Идиш хуже. 

Ещё бы! Если на иврите она знает сто слов, то на идише два – геволт⁴ и тохес⁵. 

– Вы ведь чистокровная еврейка? 

– Чистокровная. 

Она чистокровная помесь всего – русских с татарами, евреев с немцами, и, кажется ещё, грузин с армянами. В её роду были все – крестьяне, дворяне, купцы, приказчики, сенаторы, дворники, раввины, священники, муллы… Кто-то погиб в лагерях, а другие растворились в эмиграции. 

– О, я сразу вижу, что вы чистокровная еврейка. У вас настоящее еврейское лицо… и доброта такая! У вас есть дети? 

– Есть. Сын. 

– Он здесь? Он с вами? 

– Да. 

– Вот! У аидише мамы сын – защитник нашей родины. 

Ага, защитник, думает она… 

– Так вы пойдёте со мной в полицию? 

– Конечно. Позвоните мне через неделю. 

После его ухода она долго рассматривала своё лицо. Может, оно действительно еврейское? И она вспомнила историю получения своего израильского гражданства. 

Борис, приехав в Иерусалим, заявил себя свободным и разведённым. Людмила в анкете написала, что она замужем за Борисом. В Тель-Авиве в министерстве иностранных дел она долго объясняла всю ситуацию, рассказывала чиновнице о маме, о сыне, о фиктивном разводе. «Беседер, – сказала та и, подав большой запечатанный конверт, добавила с улыбкой, – у тебя полный порядок. Отвези это письмо в министерство внутренних дел в Иерусалиме. Полный порядок». Людмила, обрадованная, сказала Борису, что ей дадут гражданство. 

– У меня в министерстве внутренних дел работает хороший знакомый, – сказал Борис, – мы с этим письмом пойдём к нему. 

Знакомый оказался улыбчивым милым человеком. Здороваясь, Людмила протянула ему руку. Он быстро огляделся по сторонам, пожал ей руку и как-то странно посмотрел на Людмилу. Потом распечатал конверт: 

– Вам отказано в гражданстве. Вы должны по окончании срока визы покинуть страну. 

Людмила заплакала: 

– Я никуда не уеду. Я хочу жить с сыном и мужем. Я не уеду…  

– Успокойтесь, мы что-нибудь придумаем. Вы, Борис, составьте письмо, что просите дать израильское гражданство вашей жене, матери вашего сына. И приходите завтра. Я познакомлю вас с шефом. Впрочем, вы, кажется знакомы. 

– Спасибо, спасибо вам! – радостно воскликнула Людмила, протягивая ему руку. 

Он опять оглянулся, пожал ей руку, как бы извиняясь, сказал: 

– В Израиле не принято сокращать расстояние между мужчиной и женщиной, и мой вам совет, не подавайте мужчинам руки… И захватите завтра свидетельство о рождении. 

На следующий день он пригласил их в кабинет своего шефа. Тот, встав из-за канцелярского стола, учтиво поклонился Людмиле и, поздоровавшись с Борисом за руку, что-то оживлённо и даже радостно сказал на иврите. 

– Он рад вас видеть, Борис, и помнит, как вы были внимательны к нему во время его посещения Москвы. И вас, Людмила. Ему было очень приятно посетить с вами Большой театр. 

Она улыбнулась, недоумевая, как он может это помнить, когда она его видит в первый раз. Но не время было сейчас задумываться, кого же он принял за неё, наслаждаясь балетом.  

Потом все сели, и Борис отдал документы. Знакомый просмотрел их и бережно развернул очень ветхое свидетельство о рождении: 

– Вот это – настоящее. Настоящее! 

– Настоящее, – удивилась Людмила, – а какое же ещё? 

– Ой, вы не представляете, что нам приносят… Отец Волконский Александр Абрамович… А кто он был? 

– Инженер. 

– Нет, кто он по национальности? 

– Русский. Мама всегда говорила, что русский. И мой дядя, папин брат, тоже отвечал – «великоросс». Папа погиб, когда мне был годик.  

– А как звали его отца, вашего деда? 

– Абрам Моисеевич. А имена Абрам и Моисей есть в святцах, их давали при крещении… Деда посадили в тридцать седьмом, он умер где-то на Колыме. 

– Абрам Моисеевич – русский? Вы уверены? 

– Я спрашивала… 

– Так… 

Знакомый Бориса как-то весь подобрался и, глядя ей в глаза, проговорил: 

– Скажите сами и громко, кто… был… дедушка? 

Людмила поняла и громко ответила: 

– Он… был… еврей… 

– Ну вот, согласно закону о возвращении вы имеете право получить израильское гражданство, – и он начал говорить что-то шефу, всё время повторяя слово, которое Людмила хорошо знала, – «саба», дедушка. Шеф начал обнимать Бориса, хлопать его по плечу и улыбаться Людмиле.

…В открытую дверь веранды смотрит огромное заходящее солнце. На стене дома качается тень от листьев черёмухи и вишен. Дневная жара, перестав быть жарой, превратилась в тёплый летний вечер. Полулёжа на шезлонге, Людмила слушает, как несётся из приёмника: «Я тебя никогда не увижу, я тебя никогда не забуду!» И я тебя никогда не забуду… Не забуду того, как ты вошёл в тот театральный автобус много лет назад…  

Женский голос выводит в отчаянии: «Да, я терпела муки ада и всё ещё терплю. Мне позабыть бы его надо, а я, безумная, люблю»… Как же они надоели с этой повторяемостью страданий, между которыми – последние известия: то тут, то там взрывы, теракты. Вот где муки ада… Но об этом не споёшь. А на той неделе два взрыва в московских троллейбусах… 

В апреле в Иерусалиме Людмила смотрела на то место, где в феврале взорвали автобус, и увидела на тротуаре только пирамидку из каких-то железок, увенчанную солдатской каской. Иерусалимцы по-прежнему ездили в автобусах, на улицах смеялись, уличные музыканты пели и танцевали. «Всё по-прежнему спокойно в Иерусалиме?», – спросила она случайно встреченного знакомца. Он пристально посмотрел на неё: «Нет, после тех взрывов у всех внутри как бы сжатая пружина». –  «Страха?» – «Не знаю, может быть и страха». 

Тогда, в феврале, когда телевидение всего мира показывало взрыв в Иерусалиме, Людмилу потрясло, как евреи в чёрных кипах  собирали с асфальта кусочки взорванной плоти и опускали их в пластиковые пакеты… Каждая клеточка человеческого тела должна быть предана земле. 

Оторвавшись от телеэкрана, она сказала живущему с ней в московской квартире сыну: 

– Миша, позвони папе, спроси, у него всё в порядке? 

– Папа не ездит на автобусе. 

– Всё равно, позвони. 

И через некоторое время спросила: 

– Позвонил? 

– Да. У него всё нормально. У него гости. Я слышал, как они все смеются. 

– Смеются? 

Её приятельница рассказывала ей в апреле про этот взрыв: 

– Я только что сошла с этого автобуса около мэрии, отошла на несколько шагов в сторону Старого города… И вдруг – взрыв. Из окон домов полетели стёкла. Я бросилась в сторону взрыва. Там уже было оцеплено. Меня не пускали. Я плакала, не помнила себя от ужаса. Я никак не могла уйти… А потом я не могла спать. Много дней не могла спать…

..Театральный автобус Людмилы, называемый её жизнью, взорвался в марте. Убило её? Контузило? Разнесло на куски? Тогда ей казалось – да. Но кто-то, подобно еврею в кипе, собрал клочки её разорванной души, и, сложив в «летающий пакет» из стали и пластика, отправил в Иерусалим. И там они срослись в новую душу, омытую живой водой Мёртвого моря.  

Боль… Не она ли сделала человека тем, чем он стал? Боль – не она ли заставляет нас изменяться…  

… – Поедем, я отвезу тебя на Илионскую гору, – предложил однажды иерусалимский друг. – Ты была там когда-нибудь? 

– Нет, – грустно ответила она. 

Он с удивлением посмотрел на неё и пожал плечами.  

– Что делать, – подумала она, – если Борис любил смотреть на эту гору только со своего балкона. 

Хромой араб Мустафа открыл им ворота монастыря, и поздоровался с ними за руку. Мустафа был христианином. Когда началась интифада, арабы пробрались на колокольню и водрузили там свой флаг. Русские монашки очень боялись, что арабы ворвутся в монастырь и убьют их. О своих опасениях они сказали Мустафе, который всю жизнь работал в русской миссии при монастыре, убирал, сторожил, следил за садом и говорил по-русски. «Не бойтесь, – успокоил Мустафа монашек, – я вас очень люблю. И если придёт такое время, я сам зарежу вас так, что вы ничего не почувствуете». Мустафа понимал, что если тому, кого любишь, грозит неминуемая смерть, его надо убить так, чтобы он этого не заметил. 

 Иерусалим-Москва

Я КОГДА-ТО ЖИЛА В ТОМ НЕБЕСНОМ. Цикл стихов

Я когда-то жила в том Небесном,  

в том, носившем счастливое имя,  

только он показался мне тесным...  

Я жила в Иерусалиме. 

          ***  

Стою во мгле разрушенных основ,  

на берегу возникнувшего моря  

и вижу сны. Я вижу много снов,  

в которых все, как встарь –  

без слез и горя. 

                   *** 

Напевая забытые песни,  

я смотрю, как цветы умирают  

и душа их летит в поднебесье,  

ищет клумбы цветущего рая. 

Дождик тихий на райской поляне  

оживит их угасшие краски,  

успокоит, обнимет, обманет  

нескончаемой Божеской лаской.  

Там цветут они розовым цветом  

под защитой зеленого хмеля. 

Озаряет их ангельским светом  

ангел с грешных картин Рафаэля.  

И почувствовав трепет покоя,  

улыбнувшись незримой улыбкой,  

своей узкой нетленной рукою  

Паганини играет на скрипке.  

Вечереет, собаки не лают… 

Но цветы что-то знают такое,  

отчего их в раю настигает  

демон кисти великого Гойи. 

                                                  *** 

На контурной карте узоров и точек сплетенья  

мой взгляд отыскал узнаваемый абрис и вот  

зеленою краской я крашу мои сновиденья,  

карминной помадой насмешливый дерзостный рот.  

Мечты в голубое, и розовым – лучик надежды…  

А там, где проходит поток наслаждений и бурь,  

на берег выходит, отбросивши стыд и одежды,  

в сапфирном сиянии буйная ляпис-лазурь. 

                            ***  

Меня не любишь? Знаю. Это так.  

Но любит Бог и этого довольно.  

И я в его ласкающих руках,  

как в колыбели, – тихо и привольно.  

Так тихо здесь. И в безвоздушной мгле 

не хочется ни губ, ни поцелуев.  

Как тихо… Так в серебряной золе 

лежать и слышать пенье: «Аллилуйя…»

                                                 ***  

Не жить в Израиле, не жить.  

Не знать, как знойна там сиеста.  

В вечернем мареве не плыть  

в пустыне звёзд. Не видеть места,  

где дом стоит, где жизнь течёт  

своим обыденным движеньем.  

Но этот дом который год  

мне снится – бред и наважденье.

***  

Влюблённость, нежность, страсть,  

игра, безумье или просто ветер  

несут куда-то, и, боясь упасть,  

за луч держусь… И этот луч мне светит. 

                                        ***  

Атлантида была или нет?  

Ход, рассчитанный, чуждых планет,  

грозди звезд, отраженья в воде… 

Где же я? На Земле и нигде.  

Я как будто бы сплю – только сон  

длится столько неясных времен,  

и не помню… не помнится мне,  

что мне снилось в приснившемся сне,  

только смутно мерещится вдруг  

тот мгновенный и острый испуг  

от волны, вставшей в небо углом…  

Атлантида! Не ты ли мой дом?  

А потом я лежала на дне  

и качалась на черной волне,  

и мигал надо мною маяк  

сам себе, для себя, просто так.  

Я проснулась и жгучий песок  

ветер гнал на восток, на восток…  

Я стояла в тени пирамид,  

и в одну из них вход был открыт.  

Я вошла – запустенье и пыль.  

Это сон? Это быль? Это быль.  

И на лодке, на солнечной Ра  

плыл со мной… Это было вчера.  

Млечный путь, как таинственный Нил,  

надо мной то ли тёк, то ли плыл  

и атланты стояли кругом… 

Атлантида, не ты ли – мой дом?

                               ***  

Поверни ко мне голову в серых подпалинах жизни,  

мне делить с тобой нечего – мир наш давно поделён,  

и взгляни на меня сквозь туманную времени призму, 

я ведь знаю: твой взгляд – это мой недосмотренный сон.  

Я тебя не виню. Мы стреляли по птице-удаче,  

но она унеслась, и свистело в полёте крыло.  

Я не плачу. Ты веришь? Давно уж не плачу, –  

нам обоим, наверное, всё ж повезло.  

                              ***  

Она придёт, расплата за покой,  

за белый лист нетронутой бумаги,  

за лёт стрекоз и чаек над рекой,  

малинник в закрапивленном овраге.  

И что мои победы над собой  

вчерашним днём? Вчерашние удачи?  

Мне мил покой. Оставим вечный бой.  

Он завтра будет ничего не значить. 

                          ***  

Тень жизни медленно ползёт,  

своим безмолвьем обнимая.  

В ней нет ни боли, ни забот.  

Не жизнь – лишь тень, покой и майя. 

А жизнь, как боль, как тьма и свет,  

поёт и плачет, негодуя…  

Покоя нет, уюта нет.  

Но я люблю её такую.

                            *** 

Ни ваших глаз, ни вашего тепла  

мной позабытых чуточку улыбок… 

Куда всё это вечность унесла?  

…А мир стоит, хоть, как и прежде, зыбок.  

                    ***  

Я твой несчастный пилигрим,  

любовь моя, Иерусалим!  

Как золотой зелёный прах  

лежишь у Бога ты в ногах.  

Ответь мне, сколько лет и зим  

я буду ждать, Иерусалим,  

когда допустишь ты меня  

к причастью твоего огня?  

Настанет день и будет час,  

не оторву своих я глаз  

от красоты твоих высот,  

Кирьят Йовель и Тальпиёт.  

В дождливый вечер просквозит  

на тахане а-мерказит.  

И в пятницу я снова, вдруг,  

зайду на твой волшебный шук.  

И будет петь мне ветром зим  

мой Маале, мой Адумим.  

Да будешь вечно ты храним,  

любовь моя, Иерусалим!  

Прощай, любовь моя, прощай.  

Но обещай, но обещай  

прощенье страннице в ночи.  

…Не отвечай сейчас, молчи  

пока не встанет, словно дым,  

звук труб твоих, Иерусалим.  

Тогда я упаду навзлёт    

у Яффских каменных ворот 

в твой золотой зелёный прах  

у Бога моего в ногах.  

 ____________________________

¹ Ханука (иврит) – букв. «освящение», «торжественное открытие» – еврейский праздник.

² Мисрад клита (иврит) – Министерство алии и интеграции.

³ Тахана а-мерказит (иврит) – Центральный автовокзал.

⁴ Караул! (идиш).

⁵ Попа (идиш).

<< Назад - Далее >>

Вернуться к Выпуску "ДИАЛОГ-30" >>