Главная > "ДИАЛОГ-30" (Том 1) > Виктор ЛЕНЗОН

Виктор ЛЕНЗОН (Россия)

Доктор искусствоведения, профессор, известный пианист, автор около  20 альбомов классической и еврейской музыки. Заслуженный артист РФ, многолетний руководитель Московского ансамбля еврейской музыки «Мицва». Писатель, автор многих рассказов и книг, в том числе «Еврейские анекдоты от Лензона»,  «Музыка в нашей жизни», «В городе Кагановиче» и других.

Родился и живет в Москве.

* * *

Альманах «ДИАЛОГ» – один из важных мостов, соединяющих сегменты многоликой еврейской вербальной культуры разных стран. Поздравляя альманах и его бессменного издателя и главного редактора Раду Полищук с 30-летием, желаю процветания этого проекта еще долгие годы.

ИЕРУСАЛИМ ПОД БАШНЕЙ ГЕДЕМИНАСА

Рассказ

                Тучки небесные, вечные странники,
                Степью лазурною, цепью жемчужною
                Мчитесь вы, будто как я же, изгнанники
                С милого севера в сторону южную.
                Что же вас гонит: судьбы ли решения?
                Зависть ли тайная, злоба ль открытая?
                Или на вас тяготит преступление?
                Или друзей клевета ядовитая?
                Нет, вам наскучили нивы бесплодные,
                Чужды вам страсти и чужды страдания.
                Вечно холодные, вечно свободные,
                Нет у вас родины, нет вам изгнания.

М. Ю. ЛЕРМОНТОВ

         В мальчишке легко разбудить романтика. Так мало ещё пройдено в реалиях этой жизни и так много хочется узнать неизведанного, тайного, манящего. Мечта лишь ищет своего применения, и несколько книг, вовремя оказавшихся на столе или на полке, могут окрылить сознание, унося его в дальние страны и фантастические миры. «Прерия» Фенимора Купера,  «Таинственный остров» Жюля Верна,  «Волшебник изумрудного города» Александра Волкова, «Белеет парус одинокий» Валентина Катаева. Эх! Вот оно, счастье. 
            Лёжа на кровати головой к белой печке на втором этаже останкинского барака, я грезил фильмом  «Тайна двух океанов»,  что показывали по телевизору. Телевизор был марки «Рекорд», по тем временам очень продвинутый. Не какой-то там КВН с линзой, а настоящий, без очков, с  золотой сеткой под кинескопом, в коричневом корпусе и с серым небольшим экраном. При повороте ручки на нём возникала то Снежная Королева, то смешной фильм про стиляг с троицей Вицин-Никулин-Моргунов, то «Человек-амфибия» и, главное, этот самый – «Тайна двух океанов». Показывали его множество раз – видимо, материалов было ещё не много, и надо было чем-то занимать эфир. Оторваться было нельзя. Но, хочешь - не хочешь, фильм каждый раз заканчивался.
          На этот случай под подушкой лежала книжка «Плутония». Она-то и выручала в поисках разного рода тайн. Но тайны были и за окном. Эти огромные тополя, которые шумели где-то в своей вышине под дождём в июле, соседние дома со множеством незнакомых цветов вокруг них, деревянная почта за школой, потрясающие автобусы, на которых можно было доехать до Докучаева переулка, где находилась музыкальная школа.
Постепенно окружающий мир становился всё более понятным. Тому способствовали важные открытия – парк Останкино, далёкие московские улицы, алюминиевый завод в «Марьиной роще», рядом с которым можно было собирать бракованные значки без застёжек, рынок за дорогой и рельсами, трамвайный круг и парикмахерская с изображением кудрявых детей. А там, совсем далеко, с шумом проносились мимо станции «Останкино» поезда – эти новые электрички, которые появились вместо паровозов и особенно дальние составы, долго оставлявшие за собой грохот и возбуждение.
      Музыкальных детей рано отдают учиться на чём-нибудь играть. Конечно, нагрузка большая, но, главное, их медленно, но верно погружают в интравертный мир. Музыка, она ведь где? Откуда она берётся? Не с улицы же и не из сарая соседки Буровой. Ищешь-ищешь, а она, неизвестно как,  оказывается в тебе самом, и, главное, настойчиво так, занимает всё больше места в твоём сознании. И вот – идёшь-напеваешь, а дома нажимаешь клавиши, чтоб получилось «Чёрное море моё» или там инвенция Баха ля-минор.
Однако ж, жажду познания мира это никак не уменьшает. Наоборот, «обделённая» музыкой тяга познания возвращает систему к равновесию. Внешнего, осязаемого хочется ещё больше, чем прежде. Неодолимое тяготение  к  непознанному постепенно порождает потребность в путешествии.  Но не сразу. Нужен толчок.
      В те времена мало катались. Если только на дачу на поезде-паровозе, что само по себе становилось интереснейшим путешествием. А в другие города – это вообще не обсуждалось. Не говоря уже о иных странах. О них мы знали только по глобусу, ещё от учительницы Кожевниковой Валентины Григорьевны, которая преподавала географию в 291-й школе. Её любимым занятием было мучить нас контурными картами, на которых не было ровным счётом ничего, что могло бы возбудить интерес к неведомым далям.
И тут, словно комета, известие о поездке в Ленинград! В пятнадцать лет – и уже в Ленинград. А чему удивляться? Это сегодня российские детишки в родительском рюкзаке путешествуют по всяким Венециям и Венесуэлам. А тогда поездка в Ленинград даже для взрослого мальчишки была подобна полёту на Луну. И вот: классный руководитель на первом курсе Гнесинки Александр Сергеевич Векслер сказал: «Крокодил с вами – поедем в Ленинград». Плацкартный вагон (первый раз в жизни!), температура минус сорок при тонких ботиночках, Исаакиевский собор и Адмиралтейство, замороженная Нева в дымке, Эрмитаж, Русский Музей, ограбление с ножичками в подъезде (три рубля отняли), жизнь в общаге на станции Ольгино – романтика!
      Всё. После Ленинграда остановиться было уже нельзя. Однако Литвы пришлось ждать ещё довольно долго.
      А при чём тут Литва?
      Слово «заграница» в СССР всегда витало в воздухе. В плохом смысле. Типа, есть ли родственники за границей?! Посещали ли когда-нибудь эту самую заграницу?! Карикатуры в «Крокодиле» на всяких империалистов «оттуда». Хвалили, правда, страны «народной демократии», но до поры, до времени даже туристам туда ни-ни. Да и потом, где-то с конца семидесятых, комиссия райкома, состоящая из квадратных потных лысин, придирчиво спрашивала потенциального туриста, зачем он, гад подозрительный, собирается ехать в Болгарию? Этот турист наивно думал, что «курица не птица – Болгария не заграница», а тут –  на тебе. И приходилось говорить, что его вдохновляет личность и дела главы болгарских коммунистов Тодора Живкова, что сильно очень его интересует жизнь дружественного болгарского народа, и что когда день рождения Клары Цеткин он, конечно, точно знает. Но, даже попав потом в вожделенную Болгарию, он должен был слушаться руководителя (куратора) туристической группы, ходить группой не меньше чем по двое и ни в коем случае не вмешиваться в жизнь этого самого дружественного нам болгарского народа, даже если при тебе кого-то били по голове.
      А в начале семидесятых о Болгарии никто и не помышлял. Но ведь в СССР была своя заграница. Это три прибалтийские страны, жизнь которых даже визуально сильно отличалась от жизни в остальном СССР. Эти страны всегда были тайной, но тайной вполне достижимой. А для тех, кто учился в Московской консерватории особенно. При консерватории функционировал спортлагерь, и базировался он под Калининградом, в Светлогорске. Это там, где много старых немецких особняков, озеро посреди городка, сосновые леса с черникой, свечки синего люпина вдоль железных дорог с дымящим тепловозом и открытое, самое настоящее Балтийское море, после шторма выбрасывающее на бескрайний берег кусочки янтаря, образующие ожерелье длиной несколько километров.
Из Светлогорска до Литвы – рукой подать. Можно приехать в Клайпеду, бывший немецкий Мемель, а оттуда направиться в чудеса Куршской косы с её путешествующими песчаными дюнами, «танцующим» лесом, к угрям, что по суше переходят из Балтийского моря в Куршский залив, в столицу Неринги  Ниду. Туда, где среди хвои, песков и перекрёстного морского ветра когда-то жил великий Томас Манн.
      Литва овеяна древними поэтическими мифами, одновременно похожими и не похожими на мифы других стран и народов. В легенде о рыбаке Кястутисе и морской царице Юрате, слёзы которой превратились в янтарь – запах балтийского моря, в нём – литовские столбы-кресты из Жемайтии, воды Друскининкая, песок Паланги и абрис замка Тракай.
Без этих мифов и балтийских ветров никогда бы не было художника и композитора Чюрлёниса, на век опередившего своё время. Его «Гадание королей», «Последняя жертва», цикл «Времена года» – всё, что выставлено в его мемориальном музее в Каунасе – объяснение в любви мечте по имени Литва.
      В Литве – всё не так. Там старые европейские дома пахнут углём, буквы на зданиях какие-то латинские, люди не по-русски говорят. А кафе! Никогда раньше не удавалось, попивая домашнее яблочное вино, восседать на таких роскошных креслах-тронах как в ресторане «Гильдия» в Каунасе.  И тут же, не далеко – Музей чертей. Ну, как это? Фигурки, куклы, картинки – всё посвящено чертям. Безобразие! Но – интересно.
      Конечно, Вильнюс. Если выйти из места, где ты спал, в половине седьмого утра и бродить до вечера, Вильнюс обойти можно. Ноги будут гудеть, усталость будет бросать на скамейки в парке, но можно. Это Европа, даже тогда. Кафедральный католический собор, собор св. Петра и Павла, Лайсвисаллея с миллионами благоухающих соцветий липы, замок Гедиминаса, «карманная готика» сотканного из красного кирпича собора св. Анны. Кругом простор, плитка, парки, в центре – европейские улочки и площади.
        Такой предстала Литва при первом знакомстве.
        Поэтическое влияние природы и культуры Литвы сказывалось ещё довольно долго.  Конечно, один только Микаэлюс Чюрлёнис мог бы, без сомнения, навсегда запечатлеть образ своей земли во Вселенной. Но был ещё Балтрушайтис, поэт Серебряного века. Был замечательный театр в Паневежисе, Донатас Банионис, плеяда литовских актёров, игравшие в советских фильмах, певица Нехама Лифшицайте. А литовский гинтарас  – янтарь украшал женщин в далёкой от европейской Литвы России.
      И всё бы хорошо. Да только в конце восьмидесятых я попал на закрытый тогда просмотр документального фильма о партизанском движении в Литве. Рассказ в фильме вёл в прошлом командир одного из литовских партизанских отрядов, скрывавший от своих товарищей, что он – еврей. Вот ведь, оказывается…  От него я узнал о партизанах из одной из сопредельных стран, с которой у Литвы когда-то было общее государство. Эти партизаны, прежде чем объединиться с литовцами, требовали, чтобы те расстреливали  своих евреев.
      Узнал я и о вильнюсском гетто, его жизни, о погроме в Каунасе, о больших котлованах в местечке Понары. Котлованы эти вырыли в 1940 году, после присоединения по пакту Молотова-Риббентропа Литвы к СССР. В них хотели погрузить цистерны, и заливать в них нефть на хранение. Но не успели. Зато успели литовцы из отрядов Waffen-SS. Они расстреляли и зарыли там около ста тысяч евреев. Расстреливали по три-четыре тысячи человек каждый день. Методично, рьяно и с удовольствием, фотографируясь на фоне трупов.
      После просмотра мелкий желтый песок из Неринги куда-то улетучился. Вместе с угрями и лёгким прибалтийским ветерком. 
Когда через короткое время предложили поработать в Литве с музыкально-танцевальным ансамблем, я согласился, но поехал туда человеком, знающим про Понары.
Дело было в самом начале девяностых, когда Литва болезненно разъединялась с СССР, но виз ещё не было. В некотором смысле ездить в Вильнюс было приятно, но не по романтическим соображениям. Нет. Там продавался сыр с тмином. Не бог весть, какая роскошь, но в сравнении с тогдашней Москвой, где в соседнем магазине на полках кроме банок с килькой в перловой каше ничего не лежало, это было что-то. Кроме того, в Вильнюсе продавали сливочное масло. Аккуратно нарезанные криво-угольные формы настоящего масла по 14 р. за килограмм.  То есть можно было, купив хрустящий батон, намазать его этим самым свежим маслом и есть с литовским сыром. Для этого стоило ехать в Литву.
        А ещё там стали выпускать литовские марки и конверты без слов «почта СССР», с надписями на литовском языке и с изображением чисто литовских исторических и культовых сюжетов. Эти марки, равно как и бетонные заграждения перед парламентом, оставшиеся там после известных событий, ясно показывали, куда движется богатая молочными продуктами Литва под руководством моего коллеги-музыковеда Ландсбергиса.
      … Меня прекрасно встретили. Ну, просто замечательно. Фаня-Фима  пригласили домой, где познакомили с детьми и угостили вкусным творогом с молоком. У них было общее дело – ансамбль еврейского танца и музыки «Барбалах», созданный ещё в далёком советском  1971 году известным идишистским певцом Яшей Магидом. И то. Ещё бы, в Литве, этом Се-верном Иерусалиме, с четырнадцатого века ставшим   центром еврейского сообщества Европы, на родине литвика, классического языка европейских евреев, не было бы еврейского театрального коллектива! Воскреснув после Понар, Вильнюсского гетто, «дела врачей», разгрома всей еврейской духовной инфраструктуры, преодолев вековую «любовь» местного населения, неуемная еврейская энергетика снова воскресла в танце, музыке и песне.
      Я сказал «воскресла». Но надо ещё добавить: «дали воскреснуть». Советская власть старалась быть в лице мирового сообщества вполне респектабельной. «Как?! Вы нас считаете антисемитами, врагами Израиля? А вот у нас – посмотрите – есть еврейский  журнал, еврейский театр, вот они, евреи в «национальных республиках», пляшут, поют, а мы им даже иногда хлопаем и препятствий не чиним». 
      А людям всё равно было до советской власти.
      Когда-то, на заре четырнадцатого века, при гостеприимном князе Гедиминасе, вдали от древнего Израиля и испанских аутодафе, в средневековой Литве было брошено семечко, из которого за долгие столетия выросло дерево, получившее название «Идише нэшомэ» («Еврейская душа»). Взросло оно на языке идиш – его корни, соки, кора, ветки, листва и цветы кодируются этим языком. Мягкость, чувствительность, глубина, юмор, трагичность, радость, боль, одиночество и надежда – вся жизнь европейского еврейского народа на грани смерти нашла своё место в этом неповторимом сочетании. «Идише нэшомэ» нет в списке мирового наследия ЮНЕСКО. Зато она есть в песнях Нехамы Лифшиц, Хавы Альбертштейн, кларнете Гиоры Фейдмана, еврейских анекдотах. Была она и в сознании танцоров и музыкантов из Вильнюса, чьи предки пережили не одну власть и не одно правительство с их изменчивой самоисторией и самоидеологией. 
      Они выражали себя в национальном искусстве радостно и с удовольствием, благо были ещё живы учителя, которые помогали вспомнить забытое в годы подполья – госетовцы Зиновий Каминский, Борис Сорока, Римма Шварцер, Зиновий Шульман в Москве, Геня Лев и Борис Ландау – в Вильнюсе.
      Одна беда – лестницы.
      Но причём тут лестницы? А вот причём. Репетиции ансамбля «Барбарах» проходили во Дворце профсоюзов. Красивый по брежневским меркам дворец, просторный. Всё в нём сделано для плодотворной работы профсоюзов. Сцена, конференц-зал, буфет, раздевалки и репетиционные комнаты для артистов, без которых профсоюз – не профсоюз. Само расположение дворца на холме Паменкальнис должно было символизировать его значимость. Издали дворец чем-то напоминал мексиканскую пирамиду Паленке. А к «пирамиде» вели лестницы, по которым мы каждый день ходили на репетиции.
      Как-то я взглянул на странные знаки на камнях профсоюзных пропилей. Что-то они мне напоминали. Пригляделся – ба, да это же буквы на древнееврейском языке! Не очень сохранившиеся, полустёртые, но вполне понятные своим неповторимым рисунком. Тело охватила дрожь предчувствия. Может, я стою на пороге историко-археологического открытия? Может камни Второго Храма чудом попали в советскую Литву по воздуху или ещё как? Если нет, то что же это такое?
      А вот что. С целью экономии и для собственного удобства   строители, уже в советское послевоенное время, использовали для возведения лестниц камни и плиты с еврейского кладбища. А что? Весь мир стоит на костях, и эти кости мало чего стоят. Тем более еврейские. Тем более, что и камни на еврейских кладбищах какие-то не р…, не литовские. Чего ж им зря стоять, завалившись на неизвестных могилах? Это ж не кресты в Жемайтии в самом деле.
      Вот в этом странном поэтико-антисемитском мире и работали Фаня-Фима. И надо тут рассказать о них немного поподробнее.
      Фима – человек с огромной мохнатой головой. На этой голове всё большое – борода, лоб, нос, уши, глаза доброго Люцифера. Глядя на него, невольно вспоминаешь старый анекдот про одного провинциального актёра, который, забыв имя своего героя в «Фаусте», воскликнул со сцены: «Я – Мелитопл!». Поняв, что сказал не то, он тут же «поправился»: «Я – Симферопл!».  И, наконец: «Я – Мефистофл!». Вот, Фима и был таким актёром-Мефистофлом, сеявшим вокруг себя добрую шутку и хохот пополам с возбуждённой пыльной агрессивностью. Но главное: он был барабанщик, музыкант-барабанщик, и не просто музыкант-барабанщик, а именно еврейский музыкант-барабанщик. Легко можно представить себе еврейского скрипача или еврейского кларнетиста. Но барабанщика? Что там такого можно простучать на этих барабанах и тарелках, чтобы заподозрили, что ты – еврей? Можно, и ещё как! Весь юмор еврейского анекдота, все хохмы острословов, все специи этнической ментальности вырывались из кленовых Фиминых палочек, растекаясь по мембранам и металлическим ободкам заходящимися трелями, игривыми звоночками, шумом и смачным треском. При этом сам Фима представлял собой реалити шоу, достойное хорошей видеокамеры. Фитнес – ничто в сравнении с той работой, которую он производил на барабанах. Это какую-нибудь бабушку в американском «джиме» можно представить уставившейся в телевизор на искусственной дорожке для ходьбы.  Гриша – другое, это сама жизнь – бесшабашная, яркая, катящаяся, словно камни с горы – rolling stones.
      А ещё Фима Бубец был менеджер-директор. Как он там директорствовал, точно сказать нельзя, но к неописуемой радости музыкантов, каждый раз после цикла репетиций осыпал их советскими фиолетовыми двадцатипятирублёвками, очень скоро, правда, превратившимися в нумизматическую редкость.
      Фима был уже давно женат на Фане, как бы симпатичной, не лишенной грации женщине (а какая женщина с еврейскими глазами может быть не симпатичной?). Она смотрелась при Фиме как курочка при петушке.  Так они и общались: она тихо кудахтала, а он громко и заливисто провозглашал. Однако, притом, что она разрешала петуху до времени кукарекать, иметь красивое оперенье и пышный хвост, золотые зёрнышки видела всё-таки намного лучше, и вообще – хозяйство было на ней. А хозяйство – это реальное руководство всем и вся в ансамбле, а, кроме того, довольно большой и разнообразный танцевальный репертуар, который Фаня сама собирала и сама же ставила.
      Раз дело дошло до танцев, впору рассказать анекдот, в мудрости которого я очень скоро убедился.
      Приходят обручённые к ребе. «Ребе, – говорят, – что нам можно, а чего нельзя?». «Можно всё, кроме секса и танцев», отвечает ребе. «Ребе, но ведь нам ещё целый месяц до свадьбы, а мы молодые… можно мы немножко…». «Ладно, немножко можно, – ответил ребе, – только – здесь он обратился к жениху – только не касайтесь её руками, а то так можно дойти и до танцев».
      Всё-таки, что ни говори, музыканты в сравнении с актёрами обладают некоторым целомудрием. Вот зашёл как-то к другу в театр. «Где, спрашиваю, Вася?» «Да они там все в гримёрке». Иду в гримёрку. Весело, шумно, потно и тесно. Мужчины и женщины снимают друг перед другом штаны, платья, лифчики и трусы. Переодеваются, значит. И хоть бы что. Дачтожэтотакое! А это нормально, просто не надо зацикливаться на ноктюрнах Шопена.
Вот и в ансамбле этом литовском. Едем на гастроли в Амстердам. По дороге останавливаемся где-то в Польше. Ну, туда-сюда, актёры-танцовщики высыпали из автобусов на улицу, расстелили на газетках всякую ерунду – чашки какие-то, часы старые, тряпки, банки с растворимым кофе, муру всякую – в общем, всё, что можно хоть по крайней дешевке, но продать. Ладно. Начало 90-х всё-таки, перестройка, время голодное, костюмы театральные дорого стоят и всё такое. Раз им это подобает, так и пусть их. Потом вселились в отель. Кто с кем. Вот и в наш двухместный с приятелем-кларнетистом номер подселился третьекоечником Фима Бубец. Ну, поселился и поселился, его дело. Конечно, подмывало спросить, а как же Фаня, жена его, чего это он не с ней  в одном номере? Но неудобно. А всё равно спросили. «А она с Валиком (танцором) в соседнем», ответил Фима.
      – «Чаво-чаво?» – А «ничаво». 

Поутру ещё круче. Ни свет, ни заря Фима подымается, идёт к номеру, в котором его жена с Валиком, стучит туда и громко так, с чувством, обращается через дверь к Фане. «Фаня, – говорит, – я принёс тебе двадцать пять злотых, здесь платные туалеты, а ты уже давно не ходила…».
      Европа. Никаких комплексов.
      И то. В другой раз совсем иной сюжет. Танцор Вундеркирхер полюбил танцовщицу Финстермахер. Бывает? Конечно, бывает. Она замужем, но это не мешает. Ну, стали они жить вместе на гастролях. Нормальное дело. А тут как-то вечером приезжает её муж на мерседесе. И – прямо к жене. А там, естественно, Вундеркирхер. Сердце сжалось в недобром предчувствии развязки незатейливой мелодрамы. А чего бояться-то? Утром все трое вышли на завтрак в добром здравии и настроении, очень довольные друг другом.
      Европа – это вам не пуританская Малаховка в диких сосновых лесах.
       Эти смешные истории вспомнились мне ровно через двадцать лет, когда в российскую столицу внезапно пожаловала Фаня, поставившая на широкую ногу компьютерный бизнес в Бостоне. Двадцать лет стирают грань между друзьями и недрузьями, людьми когда-то приятными и не очень – Фаня собрала всех, кого могла собрать в этот день в Москве, накануне отъезда назад, в Бостон. Хороший ресторан, официант афророссиянин, кабинет, свет притушен, гости в чёрном, лиловом и фиолетовом, беседа неспешная и приятная. Да и сами люди интересные. Фаня, всё та же, с фигурой травести и огромными глазами Рахили, её почти юный бойфренд с сыном, мальчиком-вундеркиндом, взятым за великолепный голос под продюсерское Фанино крыло, жена бойфренда со своим молодым человеком, его папа с пятнадцатилетней девочкой, дочка папы от четвёртого брака, чета парней не то из Москвы, не то из Конотопа, само собой – прабабушка бойфренда, девяностошестилетняя энергичная дама с сильным характером президента любой страны, артисты, работавшие в Вильнюсе. Ну, и мы с Вовком, конечно. Не было только Фимы. После развода он уехал куда-то в Штаты, к брату, работать сантехником. Так что встреча проходила без еврейских барабанов.
Говорили о разном. Но, так или иначе, возвращались к Литве, её интересной, запутанной, но почти всегда трагичной еврейской истории. Истории не по учебнику, а по жизни.
        –  Представляете, приехал я как-то на гастроли в Сыктывкар, – знакомый артист, обретя, наконец, психологический комфорт после кофе со штруделем, решил поделиться былью из недавнего прошлого, – и тут такая, понимаете ли, история. Местный еврейский интеллигент-энтузиаст Моня Шварц  пригласил нас в гости. Собственно, мы его знали давно, ещё по Москве, где он бывал на наших спектаклях. Уже тогда при первом удобном случае он спрашивал, есть ли у кого записи еврейских песен. А надо понимать – в 80-е годы в Сыктывкаре на еврейские песни был очень большой дефицит. Спросил и у меня. Есть, говорю, сами записали целую кассету. И соврал – песен на то время было всего-то четыре. Но – обещал выслать почтой эту самую кассету. А раз обещал, надо высылать. Что делать? Пришлось записывать  полноценный альбом.  Спасибо Моне: с кассеты для него начался наш ансамбль. Так что не зайти к нему в гости было нельзя.  «Крёстный отец»,  можно сказать, если бы речь не шла о евреях. Да. А жил он в стандартной «хрущёвке». В тесноте, да не в обиде. В «зале» – пианино, в кухне – разговоры, в спальне, над ложем Мони с его новой супругой – огромный портрет жены умершей… В общем, нормальный дом человека, занесённого судьбой в столицу Коми АССР.
        Поговорили о неисповедимых путях евреев в этом мире, пошутили. И тут Моня вдруг достаёт откуда-то замотанный в бархатную материю  каллиграфическим почерком выведенный  свиток Торы, закреплённый между двумя аллегорическими стволами Древа Познания. «Это из каунасской хоральной синагоги, мой дед спас от фашистов»…  А-бал-деть! Мной овладели восторг, трепет, восхищение, удивление. Даже зависть. Тому, что у Мони есть возможность вот так вот, просто, держать в руках эту святыню. Правда, язык не поворачивался спросить, а почему бы ему, Моне, не вернуть этот свиток в Каунас, в «свободную Европу»? Легко сказать…  Да и дальнейшая история вполне доказала правоту Мони. В 1991 году, 20 апреля при входе в каунасскую синагогу неизвестными были повешены плакаты с надписями «Juden raus», «Hitleris buvo teisus» (Гитлер был прав). Так что пусть пока свиток побудет у Мони в его сыктывкарском Иерусалиме. Да ведь и сказано: «Каждый еврей должен иметь у себя в доме Тору».
      Правда не сказано, должен ли каждый еврей иметь свой дом…
      Тогда, до Холокоста, многие считали, что может. Молясь на Иерусалим, они считали своим домом кто Латвию, кто Эстонию, кто Литву.
      – Да, конечно, – уверенно подтвердила прабабушка. – Мои родители были богатые люди. Шикарный дом, виллы в Паланге и Друскининкае, гости на приёмах в смокингах и шляпках. Отец – известный адвокат, мать, зубной врач – первая красавица в Вильнюсе. Несмотря на страшные вести из Европы, они считали, что немцы – цивилизованные люди, а потому ничто нам не грозит. О том, что за углом их ждали те самые литовцы, среди которых они жили, родители даже не думали, купаясь в янтарных мечтах и комфорте. А мы с братом решили всё же бежать. В Москву. Там были наши родственники, и, может быть, поэтому Москва казалась убежищем от фашистов. Я устроилась продать бочку пива (теперь уж что скрывать), и на вырученные деньги мы с моим женихом и братом собирались уехать на последнем поезде в сторону Москвы. Договорились с Юликом, младшим братом, ему было 17 лет, встретиться на вокзале.  Ночью, едва сложившись, отправились в сторону поездов. Мы были не одни. Многие евреи, наняв телеги, машины, грузовики сделали также. Однако по дороге, в городе нас «ждала» пятая колонна из местного населения, открывшая по нам огонь из окон, из подворотен, отовсюду. Пришлось прятаться, и на поезд мы опоздали. Юлик – мы были уверены – сумел уехать, на вокзале его не было.  Однако, нам повезло – был ещё один поезд. Так мы спаслись. Уже потом стало известно, что поезд, на котором ехал брат, советские власти не пропустили, вернув его назад.  …Мать расстреляли, когда она пыталась вырваться из колонны. Отца убили на второй день оккупации. Брат погиб в лагере.
      Тональность надо было менять, а потому поговорили об успехах новой жизни в новых странах, о том, кого и куда после долгих поисков счастья и работы унёс ветер надежды, о браках, разводах, новых романах. Конечно, о театре, хореографии, детском хоре «Lucky teen» из Бостона и вообще обо всём Lucky. 
      «Сердце будущим живёт, настоящее уныло, всё мгновенье, всё пройдёт, что пройдёт, то станет мило». Это даже не Пушкин, это аксиома человеческой психологии. Когда-то внутренняя жизнь замечательного ансамбля «Барбалах» казалась едва ли не карикатурной. Но сегодня улыбка воспоминания придавала ей лишь неповторимый шарм. Это ж надо – один из певцов только на репетиции узнал, что пианист – его отец! А «Куча», полная девушка, когда-то певшая в оркестре Лундстрема, солистка-вокалистка, всегда недовольная, с уголками губ книзу, на сцене «ловившая» вусмерть подвыпившую свою коллегу, бывшую студентку бывшего президента Литвы музыковеда Ландсбергиса? А безымянная певичка (имени её не вспомнил никто), ходившая на репетиции только в сопровождении своего мужа-доктора, следившего, чтобы никто её не задел даже рукавом? Ха-ха.
 Правда, Вовок, игравший в этом ансамбле на бас-гитаре, никак не поддавался на установившееся веселье. Вообще занятный парень, этот Вовок. Уж за пятьдесят, в бизнесе каком-то подвизается, в Швеции работал, а всё десятиклассник, долговязый, музыкант-самоучка, русский парень с безнадёжно пропавшей буквой «р» и ещё какой-то, определить остатки которой мог бы только логопед. Песни играет под гитару, как когда-то на скамеечке у подъезда. Про девушку, с которой познакомился на Christmas и которая была чем-то очень опечалена. Вообще про любовь. Захватил он гитару и на этот раз. Видимо, на тот случай, если innere stimme подскажет, что говорят совсем не про то, о чём думает душа. Ну и спел сочинённую им недавно «Я уезжаю». Проникновенно, трагично, с большим  суицидальным акцентом:

Сон бестолковый. Смешные люди.
Любовь чужая.
Я потеряюсь – и всё забуду.
Я уезжаю…

Однако почему-то именно в этот, внешне совсем неподходящий  момент, некоторая зажатость, присутствовавшая в непринуждённой с виду компании, исчезла совсем, стало как-то уютно и тепло. Так бывает, когда зимой, по замёрзшим вначале пальцам открывается внутренний горячий кровоток и становится тепло, как у камина. Гости расслабились и замолчали совсем. Говорить уже не хотелось. Только прабабушка сначала тихо и неуверенно, а потом в голос запела медленный вальс песни на идише–литвике.

Unter di grininke beymelekh spiln sikh Moyshelekh. Scloymelekh,
Tsites, kapotkelekh, shtreymelekh, Yidelekh, frish fun di eyelekh
Gufimlekh shtroy, roykh un federlekh, Kotsh nem un tsebloz zey oyf glid-erlekh,
Khapn zey oyf gringe vintelekh un es tserogn zikh feygelekh
Nor eyn farmogn zey – eygelekh, Di eygelekh farmogn tsvey pintelekh,
Vos glien un finklen un tukn zikh un epes vi nevish un vunderlekh
Fartrakhtn zikh tif un farkukn zikh oyf nekhtige teg un oyf feygelekh,
Oy, mir zol zany, yidishe kinderlekh, far ayere koshere eygelekh.
La-la lala, la-la lala, la-la lala lala la-lala, La-la lala, La-la lala, la-la la-la lala la-lala…

Прощай, Литва, прощай оставшаяся в песне душа. Путешествие в Иерусалим под башней Гедиминаса подошло к концу.

В ГОРОДЕ КРЫЖОПОЛЕ

    Честно сказать, я никогда не был в городе Крыжополе. В том смысле, что никогда не был в нём самом, внутри. Но на поезде проезжал. Мы, помню, всё шутили над таким странным для московского уха названием, и на все лады склоняли  частную жизнь этого без сомнения достойного места. Ну, там: крыжопольское отделение милиции, дорогие земляки крыжопольцы, разрешите показать вам Крыжополь  и всё такое в том же духе. Глупость, в общем. Но город сам виноват. Нечего ему было так называться. Это надо же – выбрать себе название между крыжовником и греческим полисом, а посредине – жопа. Прямо не название, а народное творчество. Я потом думал, может, я ошибся, и город называется как-то иначе. Например, Крыжеполь с ударением на первом слоге? Ан нет, Крыжополь! Хотя вообще-то, если по-серьёзному,  «крыж» – это косой, чаще католический крест, и название – «город креста» – родилось, скорее всего, от брака славянского и греческого корней. Побочными  детьми этого брака стали евреи, со временем густо заселившие этот странно звучащий в имени своём город.
    Ну да ладно. А ехали мы мимо Крыжополя – дело было в начале 80-х – в украинский городок Могилёв-Подольск. Был май, сезон заканчивался, и нам обещали белую акацию, которую до этого никто из нас не видел. Романс знали: «белой акации гроздья душистые», а что за гроздья, какие они там душистые – этого в нотах нет.
Сидя в хрущобе ноябрьской снежно-дождливой ночью, очень трудно представить себе запах весны в солнечном и тихом украинском  местечке на Днестре. А запах этот и есть жизнь. Тёплый, влажный, чуть прохладный после ночного дождя, он исходит из прозрачного, где-то высоко огороженного поредевшими облаками воздуха, от лепестков цветущего вертикальными кистями каштана, рассыпанных небрежным и ласковым ветерком, от разбухшей и поменявшей от влаги цвет коры пирамидальных тополей, от серого асфальта, первой, только что выступившей травы и от этих сумасшедших акаций, высоких, выше черёмухи, с роскошными щедрыми приторными белыми гроздьями. Само утреннее солнце, пропустившее лучи сквозь растворённую в воздухе пыльцу, казалось, источает нежнейшего аромата цвето-запах, а +18 придают ему вкус тихого счастья.
     По плану счастье должно было продолжаться два дня, но благодаря деятелям местной культуры продлилось аж на восемь. Во главе этих деятелей стоял некто по фамилии hород. То ли он не знал, что приедет к нему еврейский театр, то ли хотелось ему скандала – в общем, он сказал:   «нэ будэ выступать у Могилёв-Подольске жидивский театр, покуда он жив, и всё тут». Неделя перепалок и перезвона с начальством в Киеве и Москве ничего не дала. Выступить не дали.
     А и ладно. Зато сколько ощущений и свободы. Мы шатались по магазинчикам и рынкам, на которых продавали всякую железную рухлядь – от разложенных на газете ржавых кровельных гвоздей, петель, скоб и «ушек» до старых швейных машинок, медных тазов и испорченных патефонов времён Нестора Махно. Клей-момент за рубль. Дырявая кастрюля, ровесница шумерской цивилизации – за два. Ломаный плуг – за три. Весёлая грязь кругом, чёрные от времени и сырости старые доски, дворы с курями и индюком – прямо как в детстве (у тех, кто родился не в каменных джунглях).
     А в номере гостиницы муравьи. Очень интеллигентные муравьи, мелкие, рыжие. Идут себе струйкой по подоконнику, никуда не сворачивая – прямиком к банке с мёдом. А там исчезают и не возвращаются. Какой-то фокусник, видать, их засылает: вот уж неделю идут в одну сторону, а всё не кончаются. Хотя, может, они только вид делают, что к мёду тянутся, а на самом  деле  слушают Борьку, который в свободное от роли время поёт под гитару что-то вроде «Но я хочу, чтоб ты была одна, чтоб тень твоя с другою не сливалась, и чтоб одна тобою любовалась в немую ночь холодная луна». Собственно, Луну он только и видел, поскольку «актёрщики» (так их называл наш завмуз) просыпаются только  часам к четырём дня. Богема, одним словом.
     Впрочем, лучшие люди – из тех, кто на гитаре не играл, петь не пел, пить не пил, но с детства (нет, не про угол…) любил «лучший подарок – книгу» уже с утра отправлялись на поиски книжных ларьков. Один из них находился на той стороне Днестра, через небольшой мост, разделявший Украину и Молдавию. Четыреста метров – и вы в цыганском селе Атаки. Картина такая – пыль, навоз, коровы, ослы, жеребята и – абсолютно голые, но увешанные тяжёлым золотом детишки-грязнули в количестве, превышающем показатели воспроизводства интеллигенции. А посреди всего этого – «магазин», то есть. киоск размером 1 кв.м., и в нём – Томас Манн, Фейхтвангер, Андрей Платонов и Цвейг. Видимо кто-то справедливо полагал, что «Амок» – это как раз то, чего так не достаёт в Атаках.
     Содержимое киоска моментально раскупалось приезжими артистами с украинского берега. Книги складывались и запихивались во всё, что хотя бы отдалённо могло напоминать тару – авоськи с Цвейгом, рюкзаки с Трифоновым, картонные коробки с Сомерсетом Моэмом. Дети с огромными золотыми серьгами в ушах наблюдали за этими рёхнутыми в брюках, что с психопатической жадностью и страстью в глазах толкали друг друга у ларька с непонятной бумагой в картоне.
     Артист, однако, в массе своей в Молдавию не ходил, наблюдая дружественную республику с другой стороны Днестра. Расположившись на берегу, на подстилках и просто так, он играл в преферанс, пил пивко, закусывая крутыми яйцами и сыром, целовался и пел под гитару песни романтические и шутливые. «Вот и всё, вот и всё, что нам осталось – это водочки буты-лоч-ка». Ближе к ночи, убоясь медянок, он продолжал кучковаться в номерах простенькой, но уютной гостиницы с чаем, дешёвым вином и чем бог послал на газетке. А уж совсем ночью – …
     Один Иосиф Абрамович, чуть полноватый небольшого роста человек лет пятидесяти, с навсегда приросшей к лицу лицемерной маской актёра, всё бегал, слащаво улыбаясь перед любой дверью, из-за которой можно было хоть что-то услышать. Видя его, я почему-то всегда вспоминал  1937 год, в котором не жил, но спинным мозгом чувствовал привет из него от Левковича. Это ему, Левковичу, принадлежала идея составить кодекс того, о чём должен думать актёр на репетиции. Идея та смутила даже режиссёра, а за свою манию стелющегося подобострастия  Иосиф Абрамович получил прозвище «помазок».
     Кличка  непринуждённо родилась у кларнетиста Алика Клигермана, человека, обладающего феерическим остроумием. Кстати, вы видели когда-нибудь в лицо хоть одного сочинителя известных анекдотов? То-то и оно! Анекдотов много, а авторы их, словно невидимки, – на глаза не показываются, авторские права не защищают, денег не просят. Мы, говорят, – народ: всех видно, а каждого – нет. Пойди, отыщи.
Но иногда получается.
     Представитель народа, «умный человек» (так переводится с украинизированного идиша его фамилия) Клигерман более всего похож был на тролля, только без хвоста. Волосы лохматые, на коренастом теле голова неизвестной геометрической формы, длинный нос, лежащий прямо на губе. Олег Аронович постоянно о ком-то говорил, а, говоря, «поливал» так, что мало не покажется. Фишка состояла в том, что, к примеру, закончив о ком-то разговор с тобой, он тут же обращался к другому человеку, и точно так же поливал тебя. Однако именно из этого «полива» рождались подлинные шедевры. «Шурка-ганарейка – поёт…», – сказал он как-то про актрису, известную своим голосом и определённым жизненным стилем.
     Да и вообще актрисам от него доставалось по полной. Не любил он их. Возможно, за двойное амплуа. Ну что, спрашивается особенного в том, что актриса-травести была по жизни ещё и подругой абсолютно всех приходивших в театр режиссёров. Ан нет, его это раздражало, и, обладая удивительным даром находить словесный эквивалент человеческому образу, он назвал её «прищепкой». И правда: смотришь на неё – действительно прищепка, точнее не скажешь. А чего стоило переименование Риммы Ильиничны Шварцер в Приму Балеринишну Фарцер…
     Праздность располагает к болтовне, глупости и непоправимым поступкам. Капитаны торговых судов это поняли давно, и, чтобы команда не шалила и не разлагалась от безделья, в критические моменты озадачивают её с виду бессмысленными командами. Например: «Груз из трюма на палубу!» А через некоторое время: «Груз с палубы в трюм!». Все при деле. Есть цель. Есть выброс энергии. Режиссёр наш не был капитаном, но в силу должности занимался практической психологией, каковой и является на самом деле режиссура. А потому занимал нас репетициями спектаклей, которые не состоятся.
     Один из спектаклей назывался «Еврейский анекдот». О том, что евреи тоже люди, но все они хотят предать Родину и уехать, чтоб жалеть потом (а как же иначе), рыдать и плакать. Играть эту гэбэшную заказуху никому особо не хотелось, ну, может быть, только «помазку», да нескольким кадровым друзьям начальства. А потому на репетициях баловались – вставляли в текст настоящие еврейские анекдоты, хватали актрис за неустановленные мизансценой места, куражились кто как мог…
     Ах, Бэлла, Бэлла… Самая импозантная, самая красивая, самая вся из себя в стихах Цветаевой и гитаре – так эту Бэллу Лёва загнал под стол, сел на него и стал болтать ногами, как бы случайно задевая романтическую героиню по физиономии. Фи! А то, что Бэлла была очень романтична, я узнал потом и сам. Играя как-то на сцене от нечего делать Моцарта,  боковым взглядом увидел её в пустом зале. Глаза её были наполнены слезами катарсиса. Чистота облика. Поэзия позы. Фиолетовая тень на зависть Анне Андреевне.
   – Поедемте ко мне… – печально и с обречённой интонацией сказала она после Моцарта.
   – Но ведь вы же замужем…
   – Ну и что? – искренне и с лёгким возмущением удивилась Рита
   – Люблю быть либо первым, либо последним.
   – Тогда вам надо найти женщину лет семидесяти…
Фыркнув, она ушла от меня навсегда. Единственным знаком внимания от неё стала впоследствии лишь подпись на письме в КГБ…
Но тогда, в Могилёве-Подольском, новому в театре человеку многое казалось очень необычным. Ну, например. Актриса, по жизни люто ненавидевшая некоего актёра, участвовала с ним в одном спектакле. Мало того: их герои любили друг друга. Но как! Какая искренность в глазах, какие губы, какие руки, какая страсть юного непорочного тела. Нельзя не верить!! И я поверил, и верил потом ещё шесть лет. Дурман подлинного искусства! Мастерство перевоплощения! Третья древняя профессия.
        В театре всё так необычно… Общие друзья, общие подруги, общее потомство. Там никого не удивит, что у актёра от трёх актрис дети – все девочки и все Ани. Там еврей так убедительно играет попа, а поп – еврея, что начинаешь сомневаться в том, что Всевышний создал людей разными. Там половые доски пахнут любовью, любовь – досками, а в выхолощенных душах кипят (регламентированные театральным звонком) страсти, способные растопить полтонны таблеток виагры. Фокусница-сцена производит угрюмого и толстого в стройного и весёлого, кудрявого и вонючего – в лысого и элегантного, сына героя Малой земли – в фашистского охранника, Дона Кихота – в мельницу, подлеца награждает быть светлым героем, зовущим в синюю даль. Там чудеса. Там леший бродит…
Один Алик не верил актёрщикам. Он говорил, что самая большая актриса – это его жена. Не знаю, почему он так говорил («актриса» в его устах совсем не комплимент) – фаршированную рыбу она готовила… Вместо последнего слова «прекрасно» уже хочется съесть эту рыбу.
Под рыбу, приятно отдающую чёрным перцем, со свеколкой и хреном мы пили холодную водочку на  кухне 7,8 кв.м. Мы – это музыканты из театра, я, Алик и Женя, небольшой, почти субтильный, с большой в сравнении с телом головой скрипач. Зря вообще этот Равинский, тощий, дикий, сумасшедший с горящими глазами и плавным юмором «первый скрипка» брезгливо и с растяжкой назывл Женю «Втога» («р» он плохо выговаривал). Да, «втора», смычок у него дрожал, когда он играл на ставку. Но хороший ведь парень, интеллигентный, с заочным гнесинским высшим образованием, дом у него в Малаховке, жена-кочерга, дочурка-красавица, тесть-бомбардировщик, тёща, огурцы к весне пророщенные. Женя, слегка напившись, любил вспоминать истории из своей гастрольной жизни. Самая трагическая – это история про дыню. До нашего театра Женя работал в эстрадном оркестре Ю. В. Силантьева. Как-то они поехали на гастроли в Среднюю Азию, где Женя никогда не был. А в Средней Азии дыни. Особенно большие на Алайском базаре в Ташкенте (сам брал). Так в первый же день он выбрал там самую здоровую, из-за которой его не было видно вообще. А гастроли длинные, на три недели, по жаре. Так с этой дыней он таскался по поездам, автобусам и самолётам. Поскользнувшись, падал под ней, потел, напрягался и вообще страдал под постоянно тяжёлой ношей. Даже похудел почти на те 15 кг, которые она весила. Наконец, измученный, но гордый своей переспевшей дыней, он спустился с трапа самолёта во Внуково.
В этом месте рассказа лицо Жени теряло юмор и приобретало патетический оттенок.
      – И что же было дальше? – спрашивали мы его, допивая горькую.
      – Представляешь, я её принёс домой, а они взяли её и сожрали…
Вообще, когда всё равно, что за окном, в глазах слегка плывёт, «хорошо сидим», закусь есть, а брюхо правильно тренировано – грех не вспомнить гастрольную жизнь. Тем более, что случился этот прерванный акт в Могилёв-Подольском.
        Бывали мы и в других местах. Москонцерт «сеял» нас повсюду, даже там, где ничего взойти не могло. Ну, зачем, к примеру, «Еврейский анекдот» в Майкопе или Нальчике, а «Блуждающие звёзды» по Шолом-Алейхему в киргизских аулах? Да и в Таллине – зачем? Там после окончания спектакля раздалось три хлопка. Режиссёр тогда, помню, с мрачным лицом  ехидно сказал: «Они здесь кушают вилкой и ножом».
Но бывали и поездки, что называется, к месту. Вот славный город Витебск.
Подъезжаем. На вокзальном здании надпись: «Няхай жавэ савэцка Беларусь».
Начало перестройки. Те, которые потом уехали, ещё здесь. Зал полный. Пар от дыхания (зима, не топят). Концерт на «ура». Все счастливы, лица красные, глаза возбуждённые. Мы в раздевалке, а в зале ещё хлопают. Внезапно за кулисы врывается холерического содержания человек, страшно кричит, ругается предпоследними словами.
      – Какое безобразие! Какой позор, холера на вашу голову! Как вы смели!
      – А что случилось, собственно?
      – Как вы смели не организовать себе букеты после концерта!!?
        В Молдавии  букеты были. Там тепло. В Кишинёве, Оргееве, Сороках, Унгенах – везде. Цветы, конфеты, «Белый аист». От радости, что русские, хоть и евреи. В Тирасполе только казус случился. Концерт проходил там в стандартном ДК. А в ДК, как известно, огромный холл. Вот в этом холле мы перед концертом стали играть весёлую музыку, «разогревая» публику перед основным действом. Играем – и не понимаем ничего. Чем веселее музыка, тем энергичнее люди убегают от нас в противоположную сторону пространства фойе. Суетливо как-то, панически бегут.
      Выяснилось: они боялись, что за это придётся отдельно платить…
      Ну, не вкусно ли это?
      А тут, в Могилёве-Подольском? Нет, и здесь было на что полюбоваться и глазом, и ухом. Вот от нечего делать бродишь по улицам, и вдруг сцена: огромный, под два метра жовто-блакитный милиционер гонится за мелкой старушкой, не там перешедшей дорогу, и орёт на идише:
      – Ну-ка! Ком цу мир, майнэ мэйдэлэ!
      … То были следы чудом сохранившегося местечкового колорита. Словно обрывки фотографий этнографической коллекции Ан-ского, они напоминали о некогда бурно кипевшей здесь еврейской жизни.  Местечко уходит в небо. Сегодня  ему уже нет места на земле Крыжополя. Исчезнув в картинах Шагала, во всех этих полётах над Витебском, осликах и лошадках, оно оставило о себе память в анекдотах, в клезмерской музыке, ну, может быть, ещё в Сан-Франциско и в Израиле. Да-да, именно там. Когда-то советские коммунисты, оправдывая лямку, за которую они тянули дикие страны в социализм, придумали такую заморочку – мол, можно из феодализма прямо перескочить в социализм, минуя эту дикую общественно-экономическую формацию, заклейменную автором «Капитала», бородатым человеком с лицом раввина. Так вот, многие из евреев Крыжополя, минуя Москву и Питер, прямиком отправились в страны лучшего мира. Это про них: «Я живу тут (на Брайтоне) уже шесть лет, а они ещё не знают русского языка». В концертном зале города Сан-Франциско они устраивают артистам скандал: «Ви опоздали на десять минут, вегните нам наши пятнадцать доллагов!» В Хайфе и Бостоне люди из Могилёва и Одессы до сих пор говорят с тем уникальным, давно исчезнувшим в центральной России песенно-вопросительным акцентом, который создал славу еврейскому народу не меньше, чем Эйнштейн и Яша Хейфец. Вы им можете напомнить: «За вами сто долларов», и они, не задумываясь, ответят: «Где?» Молчат они только тогда, когда холодно – потому, что не хочется вынимать руки из карманов. Переплавляясь в котле цивилизации, крыжопольцы всё же несут в себе «несгораемый остаток», родовое пятно черты оседлости. Вы, вот, бывали когда-нибудь на острове Санторин? Это самый южный из Киклад, тот самый, вулкан которого разрушил Крито-Микенскую цивилизацию. Чудо творения. Неземные краски и панорамы. Город Фера. Улицы, виляющие между небом и морем, вымощены брусчаткой. На брусчатке, посреди улицы лежит монета в один евро. Пожилой человек в коротких штанах тяжело нагибается к монете и тщетно, в течение нескольких минут пытается  поднять её с камня, на котором она лежит. За этой сценой, скептически пыхтя, наблюдает супруга этого господина, тоже цивильная, загорелая. С цепью и в шортах. Наконец, насладившись бестолковостью мужа, она произносит: «Миша, ты что, не видишь, они-таки уже прибили её к земле…»
        Ну? Откройте книжку еврейских анекдотов, если не вспомните так, и прочтите: «Еврей шёл по улице и нашёл кошелёк. В нём не хватало два рубля». Может быть, этот анекдот устарел в Крыжополе, но на Санторине он актуален. Искры потухшего костра долетели и туда.

<< Назад - Далее >>

Вернуться к Выпуску "ДИАЛОГ-30" >>