Главная > "ДИАЛОГ-30" (Том 1) > Мария МАКСИМОВА-СТОЛПНИК

Мария МАКСИМОВА-СТОЛПНИК (Россия)

Поэт, прозаик, эссеист, литературный критик, арт-терапевт. Родилась и живет в Москве.

Член Союза писателей Москвы.

* * *        

Для меня честь — оказаться на страницах «ДИАЛОГА» в юбилейном выпуске, посвящённом тридцатилетию альманаха. Это поистине чудесная возможность — приобщиться к той самой «серебряной цепочке памяти», о которой так точно написала главный редактор альманаха Рада Полищук.

Отрадно слышать, как здесь звучат голоса плеяды талантливых, прекрасных авторов — благодаря им, сохраняется свет памяти, и звенят колокольчики любви и нежности, стойкости и доброты, мудрости и надежды, милосердия и сострадания, соединяющие прошлое и будущее, настоящее и грядущее.

Благодарю за возможность стать частью такого великого единства! Пусть и дальше дорога альманаха будет открытой и ясной, пусть он остаётся надёжной гаванью для всех, идущих на его свет!

И С Х О Д. Стихи

                                  * * *

Скрипнула шаткая дверь,

юркнула жизнь на свободу,

суши подстреленный зверь,

всхлипнув, уходит под воду.

Цепко гремят якоря, море корчуют угрюмо –

душу подцепят багром, дернут, подбросят из трюма.

Вот и лети, камикадзе, сквозь варево стужи,

в мир, разодетый бедой, рваный, лукавый снаружи.

Там скороходы спешат, сапоги обмотав облаками,

весть запечатать, предать, тучи толкают боками.

Что бы там ни было – Бог, пламя, путей перекрестье,

сердце-сорвиголова в утлое мчится предместье,

гроздья набухших планет хищным рывком раздвигая,

смотрим гремучий балет, в точку нуля, не мигая…

Музыки взорванной, крови блудящей потоки

ливнем тугим зацепились о провод жестокий.

Там, на равнинах, горючих, сквозных, безвоздушных,

перед последним прыжком, долгожданным, пустым, простодушным,

горькой пощадой пульсирует зернышко боли –

власть возвращения, прореха в «ничто» поневоле.

                                    * * *

Рассыпаясь на камешки, песчинки и крупинки пыли,

мы теряем основу в словах, в понятиях, где мы плыли,

вот воронье крыло, вот обломок вчерашней боязни,

из расщелин зари – скарабеи стотысячной казни.

Только что-то потрескивает, то ль головни остывают, то ль рассыпаются дровни,

то ль арестанты шагают, то ль деревья, попробуй, упомни.

Может быть, зерна гнилые ложились в паленую жижу,

вкрадчивый голос шептал про себя: ненавижу…

Пустое все это – закон рассыпается древний,

сруб по реке проплывет, превратится в приветствие кремний.

Если б смог ты прознать, где же корни кустарника света,

чей каприз полыхает, чей звон превращается в лето,

то дожди расплелись бы, как косы, над жатвою пыльной,

океанскою кровью наполнился воздух могильный.

Но где слово блажит, на кислотном ветру остывая,

осыпается жизнь, как сухая мука с каравая.

                                       * * *

Слышишь, в воздухе бьется, пульсирует боли струна,

облака встрепенулись, взметнулись, как дикие утки,

Диоген освещает прогнившую бочку до дна,

растревоженный улей гудит верховую побудку…

Не пробоина в сердце, но место для воздуха, вздоха,

где ознобом кошачьим свернулась больная эпоха,

где меж тенью и светом, меж молотом и наковальней

самозваный сверчок зачинает напев повивальный.

Так, грозою застигнутый, путник идет по оси

двух разъятых пространств, что внезапно сошлись на распутье,

чует: мир погружается в тучные пашни свои,

сам в себе растворяется, воспламеняется, пухнет.

Чур –  застигнутый смерчем – смирительным взглядом чужим –

меркнет чёрный левит, опускается в логово-лоно…

Словно снулые рыбы, во льдах допотопных лежим –

головами к родному, кудрявому, рьяному звону.

                                    * * *

Послушай, дорога, которую можно найти,

то град, то зерно рассыпает в слезах на пути:

равновесие сердца, в котором расставлен капкан, –

стрекозиною славой, заветною верностью пьян.

Только вновь раскрываются створки морских путешествий,

где голодные тучи клюют черепицы предместий,

то акул плавники или чайки в пробитом закате,

где мохнатое солнце танцует в медовом халате.

Там зашторенный сад, шепоток в полутьме паутинной

и поношенный дождь, что висит на сосне гильотинной.

Это глиняный шар, это ржавое зеркало мести,

где ломаются копья в бермудском коричневом тесте…

Тлеет нить Ариадны, дымит на гудящем ветру,

и труба урагана пропащую тешит сестру.

                * * *

И было так: зима стояла,

и в малой капле декабря

перемешалась и сияла

слеза добра сквозь изгарь зла.

Откуда свечи приносили,

ломали вышколенный лед,

молились, плакали, просили –

когда же Слово заберет?

Хрустит, метет, зовет, рыдает

и строит ломкие сады,

чтоб по крупинкам собирали

как в линзе свет – зерно беды.

А Песах ластится, играет,

изгоев, фриков и солдат

сгоняет в общий ком вселенский

и называет «мой народ».

Бурлит Исход над головами,

кочевник, шкурой прикрываясь,

в нем засыпает, как младенец

под канонады хрупкий свет.

РЕЧИТАТИВ

1

Когда поджигают бумагу, синее пламя охватывает завернувшиеся углы,

и потом, в сердцевине огня, если приглядеться, увидишь пульсирующее око,

как порванное крыло бабочки, расплавленные древесные угли.

Там воздух со свистом втягивает дупло пространства,

щель, в которой различаешь лишь кончик нити, золотой узелок перемены.

Дальше – гудит костер, сухие стебли корчатся, обугливаются, рассыпаясь.

Там, в глубине, птица Феникс с обгоревшею кожей,

с повязкою на глазах, ушами, заткнутыми воском, –

слышишь верности всхлипы, надтреснутый голос иного?

Это искренность смерти, созревшие жалобы жертвы:

жизнь сама в себе недостаточна, непревосходна, грядуща,

переливается из пустого в порожнее, наполняется сожалением, умирает,

средоточие ущербности, спиральная ось увяданья,

где человек – наделенный разумом и оттого же – безумный,

нагишом пляшет в пламени, разговаривает с самим собою,

осыпается вечностью, как песчаный берег в ручей.

Вот рассудка незрячего солнечное сплетение, где по умственному небосклону

проплывают образы, картины, очертания утлых различий, –

мы, кристаллы событий, проекция музыки, круговорот различений,

мы, принявшие грех совершенья и деяния чистую меру

превратившие в двигатель вечный, –

неужели мы все это сами?

Вот – разбитые льдины и поток перемены уносит,

протагониста голос за спиною любимой бормочет,

обрывает маневры души, заплутавшей в пшеничной долине.

Жизнь скользит под откос, равновесие нарушено, смыто,

контуры смазаны, слизаны временем… Дальше, 

мы сдвинулись с места,

с мертвой точки вращенья, с бессмысленного состязанья –

происходившее прежде возвращается вместе с памятью первоначальной:

там, где событие зоркое осуществляется, не преломляясь,

там, где полнота и движенье, избыток и совершенность, –

только там нам дано обрести плодоносящее сердце. 

2

…Со скрежетом приоткрываются тугие створки в сознанье,

через которые просвечивают лучи заходящего того света,

вот пробел – между ломкими фразами и мороком океанского урагана – 

место, куда ускользает, срывается истина.

А мир тем временем скатывается в зазор между образом и предметом,

скользит ртутным шариком по желобам раздвоенных восприятий,

испаряется подобно горячему молоку, разлитому на паркете.

Быт расшатывается, вещи меняются местами со своими хозяевами,

гранитная тяжесть, массивность бытия становятся все иллюзорней.

Шагнуть ль в разверзнувшийся под ногами проем, в прореху, в рану пространства,

держась лишь за поручни собственного отчаянья и пустословья,

идти с завязанными глазами по направлению к искомой дыбе,

где скрещиваются метафора и сущность

и близнецы вероломные превращаются в единокровных братьев,

сбрасывая приросшую к плечам волчью шкуру отождествлений?

Но узнающий в зеркале точную копию самого себя

перестает существовать, сливается с двойником тряпичным –

кукла, Голем, марионетка, без голоса осмысленного, с трофейным, заемным зреньем.

Для тех же, кто вглядывается в сердце происходящего, в чавкающую трясину поступка,

мир сродни разодранной надвое завесе, где в разрыве ткани

можно разглядеть далекую, светящуюся дорогу,

нищих ночниц, просящих милостыню у вагонных стекол,

и многое, многое иное…

Так увеличение паузы между словом и миром заставляет человека,

брата соблазна и страха, неузнанного и уязвимого одновременно,

хватаясь голыми руками о рваные края жизни, обдирая в кровь кожу и калеча душу,

истово глотать родниковую вольную речь, чуть забрезжит

долгожданная, приворотная музыка – прикосновением сестры милосердной.

                                                        * * *

Внутри меня укрыт человек, 

которого я давно жду.

Говоря о нём, на ум приходит белое побережье, 

что-то светлое и родное

Он бродит по кромке воды,

по щиколотки в белом тумане, 

белая чайка кричит, хочет хлеба, и зрелищ, и крови,

хочет плотность и плоть

и краюху небесного хлеба.

Красный обряд совершу, 

камень брошу вдоль мутного ветра. 

Буква одна, алым вздохом на рыхлой зарнице,

скорописью быстроходной 

прорехи в стаи собьются.

... Ждать не откуда то... 

проявить из собственной тени.

ПСИХОСИНТЕЗ 

Я погружаюсь в поток,

и ветер треплет мне волосы.

Золотые шары распускаются в вихрях многоголосых.

Стягиваешь с души старую кожу,

                                  остаешься голая,

и постепенно твоя чешуя становится тоньше волоса…

Оранжевые, коралловые, огненные разводы

сызмальства орошали воздуха гималайские дуги,

втекали в тело груженые его теплом подводы,

рассвет нас с тобою прял, рыжая, ветреная моя подруга…

Родная моя колыбель!

Ты меня взрастила, оповестила, 

многоликой Фортуной в дерево поместила.

Вот, я флейтой вишу меж ветвей кипариса Востока,

между звезд, среди млечного зарева чертополоха.

Облака набухают, распускаются облики, плавятся, каются,

и в кромешной обители чутко нащупанный – свет назревает, качается,

там появляются те, кто должны быть рядом, ласкаются…

Вижу на дне: расцветает свобода из города шпилями, дынями…

Оранжевый свет проницает лучами повсюду…

Пещера ликует, омыта, 

силки расставлены чуда.

КОВЧЕГ

Пухом летит, слухом метет, 

видим мы звезды, не замечаем черные дыры,

ловцы счастья и блаженства,

купленные на приманку трансформаций и сакральных предметов. 

Куда бежать? Все лишь пена, лишь океан остается неколебимым,

там-то и жизнь, дышит жабрами ночи,

солнечным ветром гонит корпускулы счастья,

нитки жемчужные, раковины, в которых моллюски

обитают как главные исполнители фуг океанских органных.

В залежах, впадинах, под скалами и камнями

пульсирует нечто, не поддающееся названью…

Как твое имя? Творитель, Даритель Вселенной?

Рыбы и птицы в ковчеге волнуются, плачут

плоть их меняется, переливается, они не знают, в чем дело,

во что превратятся, к кому обратятся с надеждой,

какому песку отдадут тепло, воркованье

и уксус какой перебродит и станет их кровью…

Вот и пути, где скрестились ворота и камень,

реки и створки, и печи плавильные неба

нам отзываются в сердце блаженной истомой,

словно корабль, что летит над пустыней Невада…

ЖЕНЩИНА-ЛЬВИЦА

 Камни тишины ворочаешь,

поднимаешь тысячелетние гильзы,

в глубину колодца кольца кидаешь на память.

Пусть охраняют Ангелы,

пусть стражи ожидают часа,

когда с закатом наперевес

придет ручное спасенье,

заиндевевшие вскрики

растают и станут водою.

Брови сурьмишь, волосы твои

пахнут  смолою –

с сосною сливаешься, горькая дочь Востока.

Тягучее племя в пламени переливается,

саламандрою пляшешь, извиваешься, плачешь –

на дне извиваются плети 

сухой лозы изначальной,

дети смеются, играют.

На площади городской у базара

переплетаются ленты –

алые, фиолетовые, желтые, черные маки.

Поле от них загустело,

ты плаваешь в горьком просторе, 

жребий вытягиваешь из корзины оплавленной неба,

вздрагиваешь, мечтаешь, 

четки перебираешь – мушмулистые льдинки,

пальцы уставшие расправляешь, играешь,

опускаешь в колодец, достаешь драгоценные кольца,

вспоминаешь на ощупь детства переводные картинки.

Женщина-львица, все прежнее стало порогом.

Мир распускается факелом древним багряным,

пламя палит ветхий полог и бьется в падучей.

Спелое зарево зреет любовью-отрадой.

                                                         * * *

Учение заброшенных жрецов,

в окне заиндевелом хлопья света...

Когда бы смог дожить ты до рассвета,

саперов не тревожа и жнецов.

И льется темная мелодия в тебе,

не позволяя спать и просыпаться --

в забвеньи слова, в жалобах слепцов

ты обречен метаться и спасаться.

ОКСИРИНХ

Мы, рожденные из глубокого мрака,

жалобы флейты, дрожащей за синей горой,

ломкие градины сна, прошлогодние ягоды страха,

капли крови рассветной, фразы речи сырой…

Мы – последние яблоки дикого, древнего сада,

плод без семян, без кистей виноградных – лоза;

мачеха старая нас воспитала, менада,

нас оросила ее вековая слеза.

– Хочешь узнать, что стоит между жизнью и телом?

Мхом заросли переходы пустого дворца,

где на дверях нацарапаны сажей и мелом

вести расплаты, колючие ветви конца.

Словно бабочка в коконе, спал он, спелёнатый туго,

лежа на башне, быть может, уже не дыша…

Нет, не тогда, но гораздо грубее и хуже

мир был расколот ударом тупого ножа.

Реки желты, в них песок, перемешанный с илом…

– Господи, долго ли нам встречи обещанной ждать?

– Стань и смотри, как вода поднимается в Ниле,

может, заплещет, как рыба в сетях, благодать…

Нет, но послушай, как глухо (о, недоуменье!)

шум нарастает и плещет о сотни углов!

Как же добыть его? В тех, чужеродных селеньях

нет ни торговцев, ни прочих заезжих людей:

медленно цепь золотая качается, мерно

движется маятник, черная лодка зыбей.

Мы станем звуками, ныне безродные дети,

Вот, мы травою в стоячей воде зацвели,

чтобы рабы, что закинут тяжелые сети,

нас к Господину, как званых гостей, привели.

ПАЛИМПСЕСТ

Новосельем скользя по шершавому краю движенья,

мы восполняем тщедушны игры с тельцами –

золотыми, медными, деревянными и прочими мертвецами.

Так, в стихах позволяя себе оставаться совершенно косноязычным,

я свожу на нет свое присутствие в литературе.

Съеживаются обрывки мягкой телячьей кожи, разукрашенные письменами,

с киноварными буквами, с завитушками на полях и Давидом, играющим на кифаре,

превращаются в черную пыль, застилающую несуществующие горизонты.

Чтобы потом золотыми росчерками выводили писцы стареющей расы

капризные буквы, презрительно поджав тонкие губы, стараясь

не разорвать ожерелье из зубов дракона и сиреневых шишечек кипариса,

из лимонных зернышек, костяных пластинок и перышек попугая.

                           И мохнатою тенью крадется закат по лицам,

словно царская дочка на шубе лежит нагая. 

РЕЧНАЯ ТЕТРАДЬ

Алая птица с острым изогнутым клювом –

расскажи – что наш путь, отчего по полям мы бродим

в поисках света?

        Вода утекает меж пальцев,

трещина – в печке. Молчанье – густое, как масло,

черное, влажное, воздух с разрядами боли,

ласка изогнутых веток, треск отсыревших поленьев…

       Звено за звеном, бусинка к бусинке, четки –

нижется жизнь дорогая,

       никто не расскажет – откуда,

порвется –

       никто не узнает.      

<< Назад - Далее >>

Вернуться к Выпуску "ДИАЛОГ-30" >>