Главная > "ДИАЛОГ-30" (Том 1) > Григорий МАРГОВСКИЙ
Григорий МАРГОВСКИЙ (Бостон, США)
Родился в Минске в 1963. В Москве окончил Литинститут, преподавал, работал журналистом редактором, много ездил и выступал с чтением стихов, публиковался в ряде известных изданий, был отмечен как поэт Арсением Тарковским, Давидом Самойловым, Фазилем Искандером. 32 года в эмиграции (Тель-Авив – Нью-Йорк – Бостон), в основном на малооплачиваемых физических работах. Одно время самостоятельно редактрировал и выпускал поэтический альманах «Флейта Евтерпы».
* * *
От чистого сердца, через Атлантический океан, шлю свои поздравления с юбилеем редакторам замечательного российского-израильского альманаха «ДИАЛОГ». На мой взгляд, это очень важное и нужное литературное издание, особенно в свете усиливающегося во всем мире антисемитизма. Высокий художественный уровень авторов свидетельствует о тщательном отборе и безупречном вкусе издателей, их бескорыстный самоотверженный труд, к счастью, не остался незамеченным. Успеха вам в вашем прекрасном и своевременном деле!
В АКАПУЛЬКО
Я шёл по ночному Акапулько, в марте 2011 года, совершенно безоружный, в кармане у меня нарочно было всего 20 баксов. Пусть грабят! Хотя несколько раз мне уже шепнули, что мафия-де негласно опекает туристов: если ты с ними что-то сотворишь, тебя найдут и отрежут всё. Поэтому я был спокоен. Кроме того, я находился в такой сильной депрессии, что опасностей просто не замечал. Буквально накануне моего прилёта, здесь произошла знаковая битва между наркокартелями, одна банда убила и обезглавила 15 боевиков другой (покрываемой мэром). Тела они выложили аккурат напротив муниципалитета… В общем, лететь в этот театр жестокости было довольно стремно. Голливудская мода на этот курорт давно схлынула. Ещё в самолёте, сидевший рядом пожилой мексиканец, с очень старой мамой, изумленно приподнял бровь и шепнул: «Ты летишь туда один?!». Да, я решил один. И ночью. И по Акапулько. Днём я здесь видел преступность, нищету, безнадёгу. Патриархи в сомбреро с протянутой рукой. Отец покупает больным церебральным параличном близнецам заветную бутылку колы и упаковку пит из кукурузной муки. А этот единственный в округе супермаркет Wallmart! Какие же там мудаки работают, независимо от части света! И ассортимент настолько убогий… Ну, я, естественно, покупал увесистую бутыль текилы, всякой там колбасы на закусь.
Однажды на пляже познакомился с Карлосом, смуглое и очень гордое лицо ацтека, 20 лет, приехал из города Карнавака к своей гёрлфренд, которая здесь в ресторане. «Кажется, я ее знаю! – воскликнул я. – Такая с косичками? Мне суши подавала». В общем, разговорились, купили текилы и пошли ко мне. В 16-этажной гостинице я оказался единственным американцем, пришлось оформлять ему особый пропуск. «Это твоя первая девушка?» – спросил я. «Это моя 21-я!» – спесиво ответил ацтек. Мы выпили. Я рассказал о себе. «О! Да ты хороший человек! Мне очень повезло» – искренне сказал он. Он выучился в Карнаваке на нотариуса и ещё постоянно водил альпинистов-любителей в горы, в качестве инструктора. Мачизм его не был показным, он вырос без отца: тот смылся в Лос-Анджелес. Короче, сам пробивал себе дорогу. Стал расспрашивать меня о России, я рассказал ему не обинуясь, как еврей. Не сгущая красок, но и не утаивая горькой правды. Он понимающе кивал головой. И вдруг заявил мне: «Массачусетс, где ты живешь, это тоже часть ацтекской империи! Археологи находят там доказательства нашего присутствия». Он оказался очень левым. Но я свернул дискуссии о политике. Что мне делать дальше? Как устоять? Я живу на этой земле недавно, в первом поколении: возможно, секретом владеет потомок древнейших здешних обитателей?.. «Понимаешь, Грег, настоящий мужчина – это тот, кто умеет черпать энергию из самого себя. И всех вокруг ободрять, поддерживать». Карлос рассказал, что однажды, когда его мать, будучи беременна им, шла в гору, встречная колдунья выкрикнула: «У тебя родится сын по имени…» Я не запомнил, каюсь, но по-ацтекски это чуть ли не означало «вождь племени». Отсюда эта тяга к вершинам. А ещё он признался, что звонил отцу: «Звоню, а он: чего надо? Я ему: папа! папа! ведь я же твой сын!» В общем, была причина не любить Америку…
Но теперь-то я шёл по ночному Акапулько. Там-сям по длиннющему бульвару кучковались стайки проституток обоего пола. Коксинель мочился прямо на тротуар, трансвестит и молодая крашеная блондинка ехидно комментировали. По шоссе безостановочно неслись машины. В Акапулько нет светофоров. Ты должен перебегать дорогу на свой страх и риск. Я остановился возле таксистов. Пригляделся к одному из них. Лицо мне понравилось. Я направился к нему. «Алло!» - гневно окликнул меня старший. «Я просто хочу поговорить», – с улыбкой пояснил я. Словом, Мигель согласился за двадцатку достать мне три косяка. Мы закрутили по спирали в фавелы. Зловещая тишина и ни души. Встали у какого-то ангара. Вооруженные до зубов охранники. Мигель на цыпочках отошёл с ними. Возвратился. Я отдал ему один косяк как чаевые. «Дай мне ещё двадцатку!» – взмолился он. Я вывернул карманы. Мгновение, я это видел, он боролся с желанием причинить мне сильный вред. Я поспешил предложить: припаркуйся рядом с моей гостиницей, я вынесу тебе двадцатку. «А! Ладно! – махнул он рукой. – Главное, мы друзья и все хорошо!» Оказавшись в номере, я глубоко затянулся. До чего беспощаден и продажен мир! Сколько же здесь неприкрытого зла на квадратный километр! Алчности, похоти, зависти, злобы, ксенофобии, коррупции! И ведь это никогда не пройдёт, это болезнь навсегда, на весь оставшийся срок существования человечества! Люди не следуют ничьим учениям, только ради выгоды притворяются. Да и учения-то нынче, все более дикие дежавю захлёстывают молодежь…
Трава оказалась чересчур ядреной. В какой-то момент у меня началась паническая атака. Я почувствовал, что прямо сейчас сигану с 16-го этажа. Вот почему я срочно забаррикадировал балкон двумя широкими кроватями и тумбочкой. Принял холодный душ. Стал бриться и поранился. Наконец, придя в себя, опять спустился и зашагал подковой залива, на сей раз в другую сторону. Было часа четыре утра. В барах и борделях поутихло. Вообще редко кого встретишь. И тут меня настигают три здоровяка, по виду строительные рабочие, в рюкзаках инструменты, нахмуренные, потные, а тут ещё этот гринго… И один из них про меня говорит: «Пацаны, зырьте! Он же вылитый Гарри Поттер!» Те двое недоверчиво морщат лбы. «Да нет же, он тютелька-в-тютельку похож на Гарри Поттера!» – настаивает киноман. И я улыбаюсь ему и его собратьям. Улыбкой самого настоящего Гарри Поттера. И они идут своей дорогой. Так искусство спасает жизни, думаю я…
Возвращаюсь в Бостон живой-здоровый, после двухнедельного ежедневного адреналина. Что такое страх если он препятствует вдохновению? С Карлосом мы потом ещё год переписывались на фейсбуке. Но однажды он увидел меня с израильским флагом. И молча заблокировал, не пускаясь в объяснения. А я-то рассчитывал что он понял: я ведь тоже ацтек! Да, я европейский ацтек! Шесть миллионов европейских ацтеков были зверски истреблены белыми конкистадорами в Европе! И я знаю не меньше тебя об этой жизни, задорный пацан с орлиным профилем. Будь здоров и счастлив. Но зря ты так, ей-богу. Я ведь не твой папа.
ПОСТУПОК МАРИЭТТЫ ЧУДАКОВОЙ
Художнику надлежит честно и безоглядно высказываться. Давя в себе внутреннего цензора. Иначе нет никакого смысла в его словесной эквилибристике. Тебе дана волшебная кисточка? Нарисуй для людей жгучую правду бытия!
Мариэтта Омаровна Чудакова была оппонентом на защите моего диплома (наряду с проф. А.И. Горшковым). Вообще-то она мне симпатизировала: ставила хорошие оценки, взяла с собой на Первые Каверинские чтения в Псков, по дороге рассуждала о карме. Да и семинар ее по творчеству Булгакова я посещал как штык. Но тут… накануне прогремел скандал – инициатором которого (как обычно) был я. Разоблачил одного сексота, завкафедрой советской литературы Ф.И. Бирюкова. Он был лингвистическим экспертом от КГБ на процессе Даниэля и Синявского. В общем, скандал разгорелся жуткий. Сначала Бирюков, на ученом совете, призвал меня распять. Но что-то пошло не так: коллеги, включая наше выдающееся на тот момент начальство, наоборот, загудели на него. Буквально тут же поползли перестановки на кафедре. Как ни странно, меня с пятого курса (перед самым окончанием) не поперли, а то было бы мне еврейское счастье. Хотя, надо признать, нарывался я активнейшим образом. В общем, случилось роскошное для свободы время, большинство преподавателей, оказывается, давно ненавидели шолоховеда Бирюкова. Просто триггером послужили мои слова, никем не ангажированные, вырвавшиеся будто из уст Васьки Блаженного…
Я сказал ему тогда, в лицо, нарочно посетив пустынный семинар имени сталинского нобелиата: «Из-за вас страдали в лагере Даниэль и Синявский! А Шолохов, по меткому замечанию Лидии Чуковской, изменил вековой традиции русских писателей милость к падшим призывать!» Ну, и что? Разве ж я неправ? Надо ли было после этого бить в набат и публиковать в черносотенном «Московском Литераторе», напару с ещё одним бывалым стукачом, завкафедрой зарубежки проф. Артамоновым (погубившим в период борьбы с «космополитами» своего учителя Гуковского), сакраментальную статейку «Кому нужен Литературный институт»? Представьте себе нравственный аспект: два профессора 35 лет кряду возглавляли кафедры в вузе, целесообразность существования которого они теперь публично ставят под сомнение. Только в самых экзотических странах такое возможно.
Смешно. Но скандал, повторяю, был изрядный. Мариэтта же Омаровна подрядилась ко мне в оппоненты чуть загодя, с учётом этого как-то неудобно отказываться. Она ведь была человеком чести, в жилах которого текла кровь русского литературного идеализма. В общем, она пришла на мою защиту и ждала своей очереди. Винокуров меня напоследок оплевал по-отечески. Александр Иванович Горшков похвалил метафорический ряд в моем стихотворении про ивритский алфавит (я сравнивал буквы с преклонённым пламенем свечей, на которые дышит Г-сподь). Следом за ним выступила Чудакова. Голос у неё был нервный, немного строгий. Понятно, не хотелось чтобы, упаси Б-г, подумали будто это она надоумила меня напасть на Бирюкова… Короче говоря, она (а это ее излюбленный лекторский приём, я знал) принялась, вполне ласково при этом, полемизировать с Горшковым. Мол, да, метафорический ряд важная деталь фасада, однако важней смысловая наполненность и т.д. Где-то там мелькнул Тынянов, Эйхенбаум, засквозило семиотикой. Горшков что-то мудрёное отвечал с места. К сожалению, ни я, ни другие присутствующие так и не поняли, как Мариэтта Омаровна оценивает мой диплом, мою книгу стихов… Ну, и председатель комиссии, подводя итоги, печально развёл руками: что ж, судя по обилию в стихах еврейской тематики, Марговского ждёт тяжёлая литературная судьба. Ха-ха? Или ещё рано?
В общем, теперь, по правилам, мое последнее слово. Я выхожу растерянный на трибуну. «Призвание художника, - говорю я, - состоит в том, чтобы проявлять повседневную отвагу в борьбе с подлостью нашего мироустройства». Вот, собственно, и все. Я был лаконичен. Сажусь обратно. Теперь растеряны они. Неловкая пауза в зале.
И вдруг! Вот этого не забуду никогда. На трибуну опять рванулась Мариэтта Омаровна. «Я забыла кое-что очень важное добавить относительно Марговского. Мне кажется, он настоящий большой поэт, со своей темой и своей оригинальной просодией. А это очень редкое сочетание… Вот и всё. Извините за сумбур вместо музыки».
После этого была защита диплома моей первой супруги, заочницы Анастасии Харитоновой, выдающегося на мой взгляд и, к сожалению, недооценённого поэта; мы уже на тот момент расстались, но защищали диплом вместе, потом пошли в кафе и отметили событие… Такая вот история. С Мариэттой Омаровной мы впоследствии встречались и в Иерусалиме, на конференции славистов, и на страницах ФБ неоднократно. Разговаривали по телефону, переписывались. Видя как мне тяжело в удушливой и враждебно настроенной среде, она искренне звала меня с собой в поездку по российским библиотекам. Практически в Сибирь. Да как-то не сложилось. Кто знает, может, и к лучшему? Ведь из меня Достоевский никакой.
Всем нам, конечно же, в жизни приходится лавировать. Ваш покорный слуга не исключение. Тошно становится, когда вспоминаю все свои уловки и выкрутасы: просто элементарно чтобы выжить… Поведением людей, увы, движет инстинкт. Но есть что-то в нашей душе такое… Эдакое бессмертное что-то есть, господа. И в это Чудакова верила! Я это чувствовал и был ей от всего сердца благодарен.
ВЗЯТКА
На первых порах в Нью-Йорке я зарабатывал редакторским и рерайтерским трудом. Воспоминания А.Н.Пирожковой «Мой муж Исаак Бабель», двухтомник Очильдиева «История бухарских евреев» и многое другое, всего около дюжины книг. В том числе и том прозы никому неизвестного писателя Ефима Абрамова, родом из Баку. Архитектор по профессии, он вынужден был долгие годы вкалывать курьером, доставляя на своих двоих документы юридических фирм по всему Манхэттену. Тяжелейший труд искалечил его, он оформил инвалидность… и решил на старости лет поделиться жизненным опытом. Владелица издательства «Слово/ Word» Лариса Шенкер (сама архитектор по образованию, но сумевшая устроиться в США), передавая мне рукопись, хмыкнула сочувственно: «Вот. Человек пишет для своих внуков. Вы уж постарайтесь, пожалуйста». Отец его был фармацевтом в Феодосии во время Гражданской войны, Фима сызмала впитывал семейные предания: как бабка его в Ростове, бандерша, сумела укротить пьяных погромщиков, как одна еврейская шалава в Крыму, обслуживавшая белогвардейцев, тщетно пыталась сбить с пути праведного его маму… Все это отразилось в центральной повести, а к ней, до кучи, добавлен десяток-другой автобиографических рассказов. Я тщательно обработал материал и уже готов был передать в печать. Вдруг раздался звонок. «Григорий? Это Фима Абрамов. Можно, я к вам зайду? Нам надо поговорить». Я согласился (хоть это и неэтично), уж больно настойчив он был, да и голос больного, изголодавшегося по общению человека: ведь Бруклин - это то место, где никто никому не нужен… Приковылял он пешком (благо жил неподалёку), опираясь на клюку (курьерская привычка?), уселся в кресле напротив и вкрадчиво спросил: «Ну, как вам моя проза?» Пряча глаза, я деликатно ответил: «Знаете, меня восхитила ваша искренняя любовь к отцу. Удивительно красивый и сильный был человек!» Я сказал правду: автор приложил к рукописи старинные фотографии, на одной из них бравый усач, нога на ногу, улыбался бесстрашно и немного грустно… Гость мой аж привстал от неожиданности. И прослезился. «Спасибо вам, Григорий!» Мы обсудили сюжетную линию. Сохранить еврейскую аптеку в самом эпицентре бандитских грабежей – это надо было умудриться… «Но у меня к вам одна просьба», – вдруг зашептал Фима. «Какая?» – «Помните? Я написал: «Под луной обидно выла стая голодных собак». Вы заменили на «обиженно выла». Нельзя ли вернуть изначальный вариант?..» Я поморщился. «Хм. Понимаете ли, я привык всё выполнять добросовестно. Так ведь не говорят. А у вас язык обычный, вы не следуете за Платоновым в его стилистических экспериментах». Он явно не читал Платонова и скорей всего не понял о чем я. «Просто верните слово «обидно». Умоляю вас!» И он посмотрел на меня, как та самая голодная собака, ночью в Феодосии или Ростове, после очередного погрома… «Конечно, конечно, – заторопился я, – раз уж это так принципиально, давайте оставим ваш эпитет». Мне кажется, я понял его: всю жизнь с «пятой» графой, в Союзе не печатали, в Америке жутко не повезло, выживал с трудом, нахлебался брайтонской эрзац-культурной солянки… и вот, человек уже не знает в чем состоит его «я». Он почему-то решил, что его «я» – в нестандартном словоупотреблении. Одиночном и нехарактерном для него в целом. Это как Кушнер когда-то заметил: поэзия должна быть со смыслом чуть-чуть набекрень… И я уступил автору. А он, прощаясь, сунул мне конверт. «Григорий, вы меня простите. Сколько могу. Зато от всего сердца». Я открыл при нем: там стодолларовая купюра. «Нет уж, это чересчур!» Он сложил руки в покорной мольбе и повторил: «От всего сердца…» И снова этот взгляд. Нет уже ни папы, ни мамы, внуки тараторят по-английски, друзей нет и не предвидится, все вокруг только за деньги, даже улыбки и вздохи, исповедальность и та сугубо прагматична. Как доживать в мире искажённых эмоций? В обществе алчной тщеты, равнодушия к смешному лепету на незнакомом наречии?.. Пришлось взять. Он ушёл счастливый. На эти деньги я накупил книг. Фитцджеральд, Генри Миллер, Пол Теру. Пора было завязывать с ностальгией и врастать в иную систему ценностей.
БИНГО
Одна из моих самых стрёмных работ была в должности крупье, в полуподпольном казино Дизенгофф-центра. Мы учились с блондинкой Викой, ленинградской художницей, на курсах компьютерной графики, она раскованно жаловалась мне на асексуальность мужа. Однажды позвала домой, чтобы я лично убедился. Муж, затюканный сантехник в очочках, жил на крыше как Карлсон. Вика не хотела, чтобы он был в курсе ее ночных передвижений. Помнится, там ещё фигурировал пожилой израильтянин, владелец фармацевтической фирмы, ставший для неё вторым папой. Но это детали. В благодарность за мое согласие играть роль чуткого слушателя, Вика предложила мне подработку. С этой целью привела меня к Борису, владельцу тель-авивского заведеньица. Был он родом из Бельц, ехидный гешефт-махер, два метра ростом, лысый и хорошо отсидевший. Глянул на меня исподлобья: сойдёт. «Тока шоб тебя не грабанули», – весело подмигнул, оставляя мне ключи.
Каждый вечер, после занятий по «фотошопу», я отпирал притаившуюся под лестницей дверь, прохожие думали что это подсобка. Но у вертепа уже имелась твердая репутация. И, как водится, заранее впавшие в раж завсегдатаи. Они врывались, выпучив зенки, трясущимися руками совали мне купюры. Я отстегивал им жетоны, в глазах клиентов читая весь спектр библейских чувств от ненависти до милосердия. Ещё бы! Ведь они же фанатично просаживали всё до последней агоры. А потом кто виноват? Евреи.
Шучу, разумеется. Мы все там были евреями. Просто понаехавшими со всех концов света. Отсюда и недопонимание. Переходящее порой в поножовщину… Среди публики выделялся один рухнувший с бархана таймани, йеменский еврей по-русски. Лет двадцати пяти, лохматый, он адски жаждал жениться. Если бы я мог, женился бы вместо него, дабы облегчить парню страдания… Я его никогда ни о чем не спрашивал, он сам заводил шарманку. «У меня свадьба через месяц!» - гордо сообщал мне. «Ну, классно, поздравляю». – «Я собираюсь выиграть деньги на ресторан и подарки жене». – «Удачи, хабиби!» – искренне желал я (может, тогда он, наконец, отвяжется?). Но он каждый вечер с видом висельника покидал казино. Барабаны бинго сжижали всю его дневную зарплату чернорабочего. Как правило, он уходил молча, занавесив лицо чёрными вьющимися лохмами. Но как-то раз, перед тем как хлопнуть дверью, злобно сверкнул глазами и выкрикнул: «Вы, ашкенаци, еще заплатите за то, как обошлись с йеменскими детьми!». А ведь накануне шутили. Он пришёл, и я скаламбурил: «Таймани энитайм». Он на эту мою хохму снисходительно осклабился.
Проклятые автоматы выворачивали людей наизнанку, как кальсоны стиральная машина. Наблюдая за разными стилями игры, я более-менее знал уже где кроется подвох. И о причинах тоже, как ни странно, догадывался. Я не математик, но рос в микрорайоне, где жило немало выходцев из Бобруйска. Как правило, это были самые бойкие, решительные парни. Я следил за их карьерой с тайным восхищением. Они первыми приобретали клёвую тачку, если повезёт, и чешскую. Модные джинсы, диски, все было им доступно. А эти профили будущих голливудских звёзд, молния в зрачках, алмазная сообразительность! В общем, я влюблялся в юных соплеменников (может быть, это комплекс полукровки?), находя в их ушлости и стремительности опору своему ущемлённому национальному чувству.
К чему я это? Ах, к тому, что мой босс был не дурак после трёх ходок и знал как сделать аборигенов. Ну, а раздражение своё они, само собой, выплескивали на меня. И вот, завёлся у нас один марокканец, здоровый кусок мяса. Неразговорчивый. Но следит за мной неотступно. Ощущаю это спиной и прочими достоинствами. А в конце концов надвигается багровой рожей, когда я сижу за кассой, и спрашивает: «Если я приду с игрушкой, ты мне все отдашь?» Я реагирую мгновенно: «Слушай, мы ж ведь один народ. Народ Торы. А Тора запрещает грабеж, воровство!» У меня в таких случаях сразу же вид ветхозаветного пророка. Марокканец смотрит смущённо, пожимая плечами: «Вон, сколько русских в Израиле грабят и убивают. И ничего. Тора им не мешает. Ну и лох же ты, братан!» И уходит. Похоже, только я один во всем нашем казино верил в сионизм… Странно что я в итоге оказался так далеко от Эрец-Исраэль, есть в этом какая-то издевка судьбы. Хотя, жизнь – это ведь бинго, что тут добавишь?
Спеша к автобусу, именно в эту ночь, надо же, я натыкаюсь на следующую сцену. Чернобородый крепыш в переходе хватает за плечи двоих друганов. Одному орет в лицо: «Сёма! Я тебя учил? Сперва бей, а потом режь! Не наоборот! Мы ж не эти обезьяны. Усёк? Повторять не буду, мудила». Лето 1995 года, большая алия. Свои светила и свои бандюги. И на курсах наших это тоже по-своему проявлялось: люди самые разные и отовсюду. От кишиневского отказника и диссидента до православного юдофоба из Томска. Я подружился с Сашей Торговниковым, внучатым племянником академика Тарле, он снимал фильм «Комиссар» вместе с Аскольдовым. Ещё я сблизился с Мариной Шуйской, она делала изумительных кукол, а бойфренд ее Эрнест штудировал Эйзенштейна… Преподавал нам на курсах паренёк из Амстердама, по имени Адам. Мягкий как плюш, излучавший чуть ли не святость, он приседал на корточки рядом со студенткой, ласково водил мышкой по экрану. Так и закрутил бурный роман с кургузой китаянкой. Утолив похоть, бросил ее и двинулся дальше. Ему стало скучно, захотелось чего-то нового. Теперь он все чаще приседал возле парней. Однажды, разъясняя мне какую-то функцию, повернулся лицом лукаво: «А ты где работаешь, Грегори?» Все прекрасно знали, что на одно пособие не проживешь. Ну, я ему и поведал. Адам поцокал языком и предупредил: «Ше ло яшдеду отха!» («Тока бы тебя не грабанули!»). Коллективное бессознательное, паршивец Юнг был прав.
Не вспомню уже, из-за чего Борис меня уволил. Кажется, какой-то склизкий саблезубый старикашка пожаловался, что я был с ним нелюбезен. Впрочем, у меня такие катаклизмы происходили в личной жизни, не до мелких дрязг. Вторая жена вернулась в Москву, третью я ещё не встретил. Жил со скрипачкой из Усть-Каменогорска, выкидывал фортели похлеще, чем у классиков неореализма.
Теперь не грех и сознаться, ведь жизнь коротка, искусство долговечно.
<< Назад - Далее >>
Вернуться к Выпуску "ДИАЛОГ-30" >>
