Главная > "ДИАЛОГ-30" (Том 1) > Александр МИЛИТАРЕВ (продолжение)
ОХОТА ЗА ДРЕВОМ
Стихи и переводы Александра МИЛИТАРЕВА
Краткое авторское предисловие
Я давно вышел из того – признаюсь, затянувшегося – возраста, когда сильна иллюзия своими руками и головой заметно изменить к лучшему мир (страну, город, отношения между людьми, et cetera) или, скажем, внести нетленный вклад в науку (культуру, литературу, открытие иноязычной поэзии и т.п.). Omnia transeunt… Предлежащий сборник я составил из груды опубликованных, неопубликованных и начерканных на подвернувшихся поверхностях стихов и переводов почти за шестьдесят лет из своей неожиданно долгой жизни с главной целью: когда сын-подросток и юная внучка, а то и их – мое – потомство войдут в возраст пробуждающегося интереса к своим предкам, к своему древу, для них будет открыта возможность путем заглядывания в эту книгу что-то, не лежащее на поверхности, про данного предка узнать, а, может, и понять. Поэтому, кроме кондиционных стихов и переводов, я и напихал сюда все накопившееся – от юбилейных посвящений и юношеских стишков до вольных переводов и откликов коллег и друзей. Если что-то из написанного покажется еще кому-то интересным, хорошо. Но для меня это не особо важно.
* * *
Вот я, Аврам. Я выйду ночью рано,
покуда Иштар1 светится во мгле.
Под тенью пальм сладка вода Харрана2,
но я – арам3, кочевник на земле.
Печать зари затрет твой путь, Инанна4:
он кругл и вечен и застыл во зле.
Но мед и млеко в реках Кенаана5
текут наверх как новый сок в стволе.
Мой дед Адам был выгнан из Эдема,
Терах, отец, ушел из Ура сам.
Не вижу, кто меня позвал в дорогу.
Но это был не междуречный демон,
чей голос был бы слышен только там.
Тот зов шел от неведомого Бога.
1998
«Я – ИсраэльИсраэлькудуру. Я не боролся с Богом…»
Я – Исраэль6. Я не боролся с Богом.
Писец-потомок из имен извлек
событий смысл, которых знать не мог
(он был поэтом и этимологом7).
Я ночь как пес провел перед порогом
взбесившейся речушки Яаво́к8.
Я – Яако́в, что значит «Бог сберег».
Тот был силач, но я уперся рогом.
Он не хотел пускать меня туда,
где мой народ, кому я имя дал,
таился за рекой и смерти ждал,
как после, как в Исходе, как всегда.
Сил Сильного хватило до утра.
И вброд я вышел – с вывихом бедра.
ДЕД.doc
Неправильный (с неполучившимся магистралом) венок сонетов в подарок двум дочерям Соломона Сергеевича Майзеля – Заиде Соломоновне Готсбан, урожденной Майзель, и Марии Яковлевой и в память старшей – Елены Соломоновны Милитаревой, урожденной Майзель, моей мамы.
1.
Дед умер в пятьдесят втором – за год,
не отгуляв поминок по дракону.
Он был блестящий лектор и ученый
и редкого размаха полиглот.
Днем – три работы. Ночи напролет
сидел, в свою науку погруженный.
Ровесник века, тезка Соломона,
он не был мудр. Инфаркт прервал полет
идей, прозрений. Всем казался он
живым, веселым, легким человеком,
не обращенным людоедским веком
во тварь дрожащую. Был от тюрьмы спасен
он Богом или картою случайной.
А для меня стал образцом и тайной.
2.
Дед для меня стал образцом и тайной.
В преемники я был назначен с детства
семьей. Был худшим для нее из бедствий
его уход, внезапный и летальный.
Последний труд его монументальный,
оборванный, достался мне в наследство,
а я и знать не знал, по малолетству,
что путь мой мечен в перспективе дальней.
Что ж, я издал, спустя тридцатилетье,
сей труд, снабдив вступлением пространным,
и это для семьи была победа
(жаль, бабки уже не было на свете).
Но я сейчас не про себя – про деда.
Он рос в местечке и в семействе странном.
3.
Он рос в местечке и в семействе странном:
отец – хасид, наполненный псалмами,
и ляйпцигский профессор, дед по маме,
умерший рано и с пустым карманом.
Шла дочкам, в Русслянд сосланным, приданным
культура Гаскалы9. На лушне-маме10
общаться в лавке и кой-как с мужьями
они могли, но как на иностранном.
Такая жизнь казалась горше плена,
и счеты с ней красавица Елена
свела, как отстрадала третьи роды,
и с мачехою стали жить сироты.
Дед послан был учиться в ешиботе11,
но мамин – Гейне был язык и Гете.
4.
А мамин Гейне был язык и Гете.
И быв отцом за вольнодумство порот,
пройдя бар-мицву, он подался в город
от сна патриархального и гнета.
В гимназии был опыт ешибота
полезен. Дед-филолог был бы горд:
для внука грызть гранит науки – спорт,
а языки давались просто с лету.
На испытаньях на вопрос «Кто вас
готовил к нам из профессуры местной?»
ответив «сам», услышал «неуместна
здесь ложь», но в пятый был зачислен класс.
И так барьер процентный одолев,
у теток жил, двух прогрессивных дев.
5.
Из тетушек, двух прогрессивных дев,
одна потом в Америке училась
и там, туземцам в радость, отличилась,
помочь создать компартию успев.
Еврейскую утопию воспев
для негров, видя, что погорячилась,
в свой рай, в свой край родимый воротилась
как раз к тридцать седьмому – но не сев,
и тихо умерла в своей постели
(спас от судьбы, видать, еврейский Бог,
хоть выбить дурь марксистскую не смог).
Уже прозревший, сдерживался еле
дед в спорах с ней. Она в ответ кричала,
но – чистая душа – не настучала.
6.
Да, чистая душа, не настучала.
Идем назад: германская война,
пятнадцатый… А деду горя мало:
трактат он пишет «Солнце и луна»
про гений и талант. Но вскоре на
гражданскую уходит. Идеалы
еврейского понятны пацана
(минус тринадцать зренье не мешало).
В седле стяжал он конармейских лавров,
словарь испанский зачитав до дыр.
Гласит апокриф – рявкнул командир
(а, может, это был и сам Котовский):
«Хай скачет в университет московский,
а тут не треба нам таких кентавров».
7.
Не надо было им таких кентавров,
и, посланный в Москву с депешей срочной,
дед поступил на факультет восточный,
с испанцев плавно перейдя на мавров.
Застал науки русской динозавров,
еще взял экономику заочно.
А Власть Советов расцвела, побочно
полнаселенья обратив в кадавров12.
Арабского уроки и Корана
блестящие Атая и Баранов
вели. Да плюс персидский и турецкий,
да плюс еще досдал на дипломата.
…На власть имелось много компромата,
но дед пока был человек советский.
8.
В двадцатые дед – человек советский:
страдает как экономист марксизмом,
а как лингвист переболел марризмом13
(маразмом, множенным на лепет детский).
Хоть в партии, чураясь церкви светской,
не состоял, спецом был ею признан
и то в Иран, то в Турцию был призван
спецкором ТАСС и как толмач торгпредский.
И раз в тридцать восьмом, в исходе года
(посольство все почти уже сидело)
ему приказ в Союз был возвращаться.
В Одессу-маму бабка полетела,
чтобы успеть к приходу парохода
с вдовой своей дать взглядом попрощаться.
9.
С женой в приезд тот не пришлось прощаться:
судьба до смерти от беды хранила
(одной рукой, другой – похоронила
иллюзиями радость обольщаться).
До этого был случай: домочадцы
все были с ним в Стамбуле. Можно было
(и нужно – все за это говорило)
забрать семью, бежать, не возвращаться.
Большой словарь турецкий34 завершен,
он в мире признан как авторитет
по Ближнему Востоку и ученый,
к тому же на работу приглашен
в американский университет.
Он взвесил все. И в пасть полез к дракону.
10.
Он взвесил все – и в пасть полез к дракону.
Зачем? Страх на родню, друзей беду
навлечь? (Не знал он, что не по суду
метут – по разнарядке, без резона.)
Любовь к России странная? Озона
нехватка за границей? Не найду
за давностью ответа – и ввиду
того, что рассуждать теперь легко нам
логически. Но прошлого не зли:
оно в ответ на сладострастный зуд
вершить над ним наш беспристрастный суд
сожмет в объятьях и оставит с носом.
И бьюсь я над загадочным вопросом:
как вышло, что его не загребли?
11.
Как вышло, что его не загребли?
Для власти ценным был специалистом?
Незаменим был? Не был коммунистом?
Но и таких без счета в гроб свели,
и раствориться в лагерной пыли
равно светило чистым и нечистым.
…Позором стукачам и особистам
в июне сорок первого пришли
в квартиру коммунальную родня,
друзья, соседи (дед им был за ребе),
и был опасней смерти разговорец.
Плохой прогноз, – сказал он, – у меня,
когда на нас фашистское отребье
идет, а тут проклятый правит горец.
12.
А тут пока проклятый правил горец,
купив победу по цене разгрома.
И ждали зря, что полегчает дома —
лишь горшая травила души горечь.
Но я про деда. Шла у нас про то речь,
как он не сел. Мне рассказал знакомый,
его коллега: секретарь парткома,
их Торквемада, псих-шпионоборец
(Бог шельму метит: некто Кебенёв)
сказал кому-то, кто не донесет —
и понеслось по институту слово:
«Что Майзель контрик, ясно и без слов,
но парень честный, х… с ним, пусть живет»
и – вычеркнул из списка рокового.
13.
В тот раз избегнув списка рокового,
он воевать по возрасту не мог
и в Куйбышев был послан – на Восток
вещать. Им было не найти другого —
ни уровня его языкового
ни чтоб и местных нравов был знаток.
Но этой передышки вышел срок:
в Иран он едет драгоманом14 снова.
Война прошла. Он в Африку отправлен,
где будет четырех держав альянсом
колониям дан статус итальянским.
И к каждой делегации приставлен
справляться с языками целый цех.
В советской переводит он со всех.
14.
Он переводит с языков со всех,
Но ночь – его: он бродит, пишет вволю.
Он слышит речь, он в Африке, он в поле!
Он жив, не стар. И это ль не успех?
Обратно через Лондон. Без помех
сидеть в библиотеках: вот раздолье!
Здесь тратить час на ужин жаль до боли,
так на прием загнали как на грех.
А за столом Хью Гейтскелл15 оказался.
Дед, пальцем ткнув, сказал, хвативши лишку:
«И я по маме Хацкель, вот как этот».
Вмиг древо принесли, и отыскался
российский след. Тут лорд вскричал «Братишка!
Ах, как я рад!». И дед сказал: «Forget it!».
15.
Лорд рад родству, а дед сказал: «Forget it!»
и рать сексотов оглядел украдкой,
но был той швали, на халяву падкой,
вискарь родней, чем Ильича заветы.
В Стране Советов вновь в родимом гетто
вмиг схвачен века-волка мертвой хваткой,
амебной абиссинской лихорадкой
и творческой, он свой научный метод
к безмерному примерить материалу
спешит ночами, сердце надрывая.
В апреле, в пятьдесят втором, в трамвае
оно не выдержало, и его не стало.
Так пал в ничейной битве Ланцелот.
Драконий труп еще кривлялся – с год.
(октябрь, 2008–апрель, 2009, Москва–Гарлем)
ПРОЩАНЬЕ С КАРМОЙ
Памяти БРОДСКОГО
я расплатился с тобой под расчет за хлеб вино и ученье
за искусство любить (чет) и за науку забвенья
(нечет) в этой степи где гурт исходная единица меры
биомассы живого мяса поживы войны и холеры
ибо смерда жизнь как гондон одна разова и конечна
но в том бонтон что величина и величье державы вечны
прощай волок из варяг ладейных и урок былинных в греки
чай путь долог с малин удельных к голубой царевой опеке
от благоверной царицы Феодоры бл..и к Федорину горю
порционному горю христа ради на этом сиром просторе
в этой путине безрыбья бурлящей радостью рабьей
под вечной властью отребья в позе распятья крабьей
в этом волчьем урочье в этой топи горючей
в этой доле собачьей в этой юдоли сучьей
на этой вдовьей поляне политой спермой
пострелянных здесь по пьяни Великой Стервой
имя которой кощунственно мусолить в соплях патриоту
а пришлецу бесчувственному прокаркать легко до рвоты
съел у нас этот брак как поется лучшие годы
я тебе не друг и не враг бери половину свободы
как знаешь распорядись и оставайся с Богом,
только что не трудись платком махать за порогом
а я сактируюсь с зоны пойду по следам таежным
коридором зеленым пройдусь по твоим таможням
мне нечего в декларации предъявить чтоб качать права
и кочевой моей нации все это трын-трава
дети да воспоминанья неподотчетный скарб мой
это не расставанье это прощанье с кармой.
(май-август 2005, Бронкс-Москва)
ВОРОН
Памяти мамы, сорок лет недоверчиво и ревниво следившей за изменениями в переводе: на листках с многочисленными вариантами – ее карандашные пометы.
Как-то ночью в полудреме я сидел в пустынном доме
над престранным изреченьем инкунабулы одной,
головой клонясь все ниже… Вдруг сквозь дрему – ближе, ближе
то ли скрип в оконной нише, то ли скрежет за стеной.
«Кто, – пробормотал я, – бродит там в потемках за стеной,
в этот поздний час ночной?»
Помню, в полночь это было: за окном декабрь унылый,
на ковре узор чертило углей тлеющих пятно.
Я не мог уснуть и в чтеньи от любви искал забвенья,
от тоски по той, чье имя света лунного полно,
по Лино, по той, чье имя в небесах наречено,
той, что нет давным-давно.
А шелков чуть слышный шорох, шепоток в багровых шторах
обволакивал мне душу смутных страхов пеленой,
и глуша сердцебиенье, я решил без промедленья
дверь открыть в свои владенья тем, кто в поздний час ночной
ищет крова и спасенья в этот поздний час ночной
от стихии ледяной.
Быстро подойдя к порогу, вслух сказал я: «Ради Бога,
сэр или мадам, простите – сам не знаю, что со мной!
Я давно оставлен всеми… вы пришли в такое время…
стука в дверь не ждал совсем я – слишком свыкся с тишиной».
Так сказав, я дверь наружу распахнул – передо мной
мрак, один лишь мрак ночной.
Deep into that darkness peering, long I stood there wondering, fearing,
Doubting, dreaming dreams no mortal ever dared to dream before;
But the silence was unbroken, and the stillness gave no token,
And the only word there spoken was the whispered word, «Lenore?»
This I whispered, and an echo murmured back the word, «Lenore!» —
Merely this and nothing more.
Back into the chamber turning, all my soul within me burning,
Soon again I heard a tapping somewhat louder than before.
««Surely,» said I, «surely that is something at my window lattice;
Let me see, then, what thereat is, and this mystery explore —
Let my heart be still a moment and this mystery explore; —
«This the wind and nothing more!»
Open here I flung the shutter, when, with many a flirt and flutter,
In there stepped a stately Raven of the saintly days of yore;
Not the least obeisance made he; not a minute stopped or stayed he;
But, with mien of lord or lady, perched above my chamber door —
Perched upon a bust of Pallas just above my chamber door —
Perched, and sat, and nothing more.
Then this ebony bird beguiling my sad fancy into smiling,
By the grave and stern decorum of the countenance it wore,
«Though thy crest be shorn and shaven, thou,» I said, «art sure no craven,
Ghastly grim and ancient Raven wandering from the Nightly shore —
Tell me what thy lordly name is on the Night’s Plutonian shore!»
Quoth the Raven «Nevermore.»
Much I marvelled this ungainly fowl to hear discourse so plainly,
Though its answer little meaning – little relevancy bore;
For we cannot help agreeing that no living human being
Ever yet was blessed with seeing bird above his chamber door —
Bird or beast upon the sculptured bust above his chamber door,
With such name as «Nevermore.»
В дом с крыльца скользнул я тенью, от себя гоня в смятеньи
то, что даже в сновиденьи смертным видеть не дано.
И когда замкнулся снова круг безмолвия ночного,
в тишине возникло слово, тихий вздох: «Лино… Лино…?».
Но услышал лишь себя я – эхо, мне шепнув «Лино…!»,
смолкло, вдаль унесено.
Только дверь за мной закрылась (о, как гулко сердце билось!),
вновь усиленный молчаньем, оттененный тишиной
тот же звук раздался где-то. «Что ж, – подумал я, – раз нету
никого там, значит, это ветер воет за стеной.
Просто ветер, налетая из зимы, из тьмы ночной,
бьется в ставни за стеной!».
Настежь тут окно раскрыл я. Вдруг зашелестели крылья
и угрюмый черный ворон, вестник древности земной,
не чинясь, ступая твердо, в дом вошел походкой лорда,
взмах крылом – и замер гордо он на притолоке дверной.
Сел на белый бюст Паллады – там, на притолоке дверной,
сел – и замер предо мной.
От испуга я очнулся и невольно улыбнулся:
так был чопорен и строг он, так вздымал он важно грудь!
«Хоть хохол твой и приглажен, – я заметил, – но отважен
должен быть ты, ибо страшен из Страны Забвенья путь.
Как же звать тебя, о Ворон, через Стикс державший путь?»
Каркнул ворон: «неверррнуть!».
Что ж, не мог не подивиться я руладе странной птицы:
хоть ответ и не был связным, к месту не был он ничуть,
никогда б я не поверил, чтобы в комнате над дверью
видел этакого зверя кто-нибудь когда-нибудь —
чтоб на мраморной Палладе вдруг заметил кто-нибудь
тварь по кличке «Неверррнуть».
But the Raven, sitting lonely on the placid bust, spoke only
That one word, as if his soul in that one word he did outpour.
Nothing farther then he uttered – not a feather then he fluttered —
Till I scarcely more than muttered «Other friends have flown before—
On the morrow he will leave me, as my Hopes have flown before.»
Then the bird said «Nevermore.»
Startled at the stillness broken by reply so aptly spoken,
«Doubtless,» said I, «what it utters is its only stock and store
Caught from some unhappy master whom unmerciful Disaster Followed fast and followed faster till his songs one burden bore —
______________________________
1 Иштар (также Эштар, Аштар) — центральное женское божество аккадской мифологии. В источниках на шумерском языке соответствует Инанне. Имя происходит от древнего слова «астар». В прасемитских языках так называли планету Венера.
2 Харран (также встречается название Карры) — древний город в северной Месопотамии.
3 Арам (высокий), в данном контексте: . пятый сын Сима (Быт. 10, 22, 1 Пар. 1, 17). Традиционно считается родоначальником арамеев.
4 Инанна — центральное женское божество в шумерско-аккадской мифологии и религии. В древнеаккадский период слилась с богиней Иштар.
5 Кенаан (библ. Ken 'an, аккад. Kinahhi, Kinahna, греч. Xanaan) – доизраильское назв. терр. Палестины, Сирии и Финикии.
6 Исраэль (также встречается написание «Исроэль», «Израиль») — еврейское имя. Считается, что оно означает «боролся с Богом» или «будет властвовать Бог».
7 Этимолог – учёный, который занимается значением и происхождением слова.
8 Иавок — восточный приток Иордана, современная Нахр-эз-Зерка, или Синяя река.
9 Хаскала́, аскала́ (ивр. השכלה; гаскала — просвещение от сехель — здравый смысл, интеллект), еврейское просвещение — движение, возникшее в среде евреев Европы во второй половине XVIII века, которое выступало за принятие ценностей Просвещения, большую интеграцию в европейское общество и рост образования в области светских наук, иврита и истории еврейского народа.
10 Лушне маме -Маме-лошн - это идиш (дословный перевод- язык мамы) – язык евреев Центральной и Восточной Европы – ашкеназов.
11 Ешибот (иешива) — так в русской традиции называется высшее религиозное учебное заведение в иудаизме. Буквально «сидение, заседание».
12 Кадавр (от лат. cadaver) — профессиональное обозначение трупа.
13 Марризм (также известен как яфетическая теория, теории стадиальности, яфетидология) — псевдонаучная (псевдолингвистическая) концепция происхождения, развития и «классовой сущности» языка. Выдвинута в 1923 году советским филологом Николаем Яковлевичем Марром.
14 Драгоман — историческая должность переводчика и посредника между ближневосточными и азиатскими державами, а также европейскими дипломатическими и торговыми представительствами.
15 Гейтскелл Хью (1906–1963), британский государственный и политический деятель.
<< Назад - Далее >>
Вернуться к Выпуску "ДИАЛОГ-30" >>
