Главная > "ДИАЛОГ-30" (Том 1) > Мария МИХАЙЛОВА

Мария МИХАЙЛОВА (Россия)

В настоящее время заслуженный профессор МГУ имени М.В. Ломоносова, доктор филологических наук, академик РАЕН, член Союза писателей г. Москвы, ведущий научный сотрудник ИМЛИ им. А. М. Горького. А в молодости была и медицинской сестрой, и подрабатывала на Всесоюзном радио. Написано более 500 научных статей. Круг интересов широк: литература и критика  Серебряного века, женское литературное творчество, история драматургии. Особое внимание уделяет переизданию текстов «забытых» и незамеченных писателей: издала А. Мирэ, Ник. Никандрова, Е.Н. Чирикова, Е. Нагродскую, И.А. Новикова, М. Криницкого и многих других. Вырастила почти 30 кандидатов и докторов наук. В Китае трудится множество ее учеников. В последнее время пробует свои силы в прозе.

* * *

ДИАЛОГ – КАК СВЯЗЬ ВРЕМЕН И НАРОДОВ

В культурном пространстве любого народа существуют байки, не имеющие подтверждения. Но они прижились, ибо в них отражается мечта человека о чуде, о необъяснимо добром, чему суждено свершиться. Так, считается, что периодическая система приснилась Д.И. Менделееву, и ему оставалось только начертить ее. Комедия «Горе от ума» тоже вроде бы в общих чертах привиделась родному дипломату во сне. И неважно, что первому пришлось долгие годы ставить химические опыты, а второй тоже предпринимал усилия в области литературы. Гениальное хочется видеть ниспосланным свыше.

Вот и об альманахе «ДИАЛОГ» со временем, думаю, тоже может утвердиться мнение, что двум прекрасным женщинам – одной молодой  писательнице – Раде Полищук, и ее сестре, профессиональному филологу – Виктории – тоже было дано видение: начать создавать нечто, что будет отражать самое нужное, существенное, значимое в литературе народов, разъединенных границами, но всегда, по сути, существовавших рядом. Этими народами предстояло стать евреям и русским. И это нечто призвано было стать альманахом «ДИАЛОГ» – российско-израильским культурным проектом. 

Конечно, на самом деле появлению «ДИАЛОГА» не просто благоприятствовала, а взывала к его необходимости атмосфера 90-х годов, когда повеял ветер свободы, начала возвращаться запрещенная ранее литература, о многом можно и должно стало говорить открыто. Тогда стали появляться центры иудаики, возникла кафедра при ИСАА в МГУУ, научно-гуманитарный центр «Сэфер» стал проводить регулярные конференции, открыл свои двери «Дом еврейской книги» на Большой Никитской. Но ветер перемен, «перестроечное время» буквально родило потребность в таком животворном источнике, где печатались бы произведения самых разных жанров: и исповеди, и мемуары, и прежде не издававшиеся тексты. Нужна была перекличка, эхо голосов. И таким стал «ДИАЛОГ». На его страницах соседствовали имена, о которых нынче говоришь с придыханием: Лев Разгон, Бенедикт Сарнов, Семен Липкин, Инна Лиснянская, Лев Аннинский, Юрий Давыдов, Юлий Крелин…  И прекрасные ивритоязычные писатели Израиля, молодые и мировой известности, открывшиеся русскоязычному читателю на страницах «ДИАЛОГА». Богатейшими были разделы, где публиковались тексты, так или иначе связанные с историей, представавшей в разных обличиях – от работы Т. Герцля «Еврейское государство» до свидетельств о «местечковом» детстве и геноциде еврейского населения в годы войны: «Сионизм в контексте истории», «Мировая литература о Холокосте»,  «Кадиш по местечку».

Конечно, этот альманах, по сути, возродил традицию начала ХХ века, когда в России стали появляться «Еврейские сборники», а В.Л. Львов-Рогачевский подытожил связи русской и еврейской литератур в серьезном исследовании «Русско-еврейская литература» (1922). Как известно, советское время внесло свои коррективы в это движение, и эта линия поддерживалась во многом формально и искусственно (и слава богу, что хотя бы так!), почти прекратив свое бытование в эпоху космополитизма.

Однако «ДИАЛОГ» оказался и похож, и не похож на предшествующие начинания. Главное, что его отличало, – это необычайно живое сотрудничество, буквально различимые голоса твоих современников, которые отчетливо слышны в возникшем многоголосом хоре.

Теперь выход прекрасных номеров (кроме первых двух, каждый выпуск – двухтомный), кажется просто подвигом, которые совершали две молодые женщины, учитывая, какие примитивные подручные средства у них были. Сколько труда, любви, сердца вложено в альманах! Он стал прекрасным памятником Виктории Полищук (ушла от нас в 2022 году.).

 Дело «ДИАЛОГА» продолжается. Есть сайт, где можно прочитать все номера и другие разделы и рубрики: «Международный Клуб современного рассказа», «Галерея», «Гостиная», «О “ДИАЛОГЕ”» пишут», «Авторы». Есть помощники, которые заинтересованы в пополнении его материалами.  Есть рядом с Радой ее друг, любимый, помощник – писатель Александр Кирнос, от чьего внимательного мужского взгляда не укроется никакая погрешность. 

Да здравствует солнце, да скроется тьма! И «ДИАЛОГ» этому способствует.

МОЕ СЧАСТЛИВОЕ ЕВРЕЙСКОЕ ДЕТСТВО…

Эссе

В детстве я не ведала о существовании песенки с припевом «Евреи, евреи, кругом одни евреи…», поскольку про евреев ничего не знала, ибо была очень маленькой. И, конечно, несмышленой. Но с детства была буквально окружена евреями. А случилось это так…

Росла я библиотечным ребенком. И это сказано не для красного словца, а подлинно соответствует действительности. Маму со схватками увезли чуть ли не с абонемента, где она выдавала книги читателям библиотеки № 64 Свердловского района на Пушкинской площади, которой заведовала моя бабушка Ксения Павловна Пышкина. В доме всегда об этом рассказывали и подшучивали, что мама и ночует на работе. Впрочем, так оно и было. Она практически никогда не брала отпуска, отгулов, выходила на работу по воскресеньям, когда в библиотеке был выходной день. Ладно, меня родила, когда была все-таки молодой и здоровой – в 27 лет. Но и в ожидании рождения моего брата не брала декрет. А ей было уже 40 лет. Мама, Татьяна Алексеевна Пышкина, являла собой образец советской женщины, для которой не существует ни дома, ни мужа, ни детей. Только работа, которой она очень дорожила, ибо совсем молодой стала заведующей библиотекой № 66 Советского района на Малой Бронной, а потом и замдиректора знаменитой Некрасовки.

Бабушка отличалась от мамы. Для нее рождение внучки было счастьем. Но и она не знала, как совместить обязанности заведующей библиотекой с всепоглощающей любовью к внучке. И решение было найдено: большую черную английскую коляску, чудом приобретенную по случаю в 1946 году, поставили в библиотеке между стеллажами. И первой моей игрой, которую я запомнила, – было протянуть руку к полке, вынуть выступающую картонку (потом я узнала, что она называется разделителем) и сунуть ее обратно, но уже в новом месте. Не скоро я поняла, сколько хлопот доставляла бедным библиотекаршам, нарушая порядок расстановки книг. 

Меня не отдали ни в ясли, ни в детский сад. Я должна была быть все время под бабушкиным присмотром. Так я и росла среди пыли и книг, книг и пыли. Практически до самой школы… А потом я уже перекочевала в мамину библиотеку, куда приходила после школы (благо была она совсем рядом) и там, в ее кабинете, просиживала до закрытия в 21.00, делая уроки и пролистывая, а потом и читая книги… 

Но все эти годы скрашивали для меня молодые девушки, которые работали в библиотеке и которые вовсю занимались маленькой Машенькой. И не потому, что она была внучкой или дочкой их начальниц, а потому что и вправду была смышленой, любила книжки и могла часами разглядывать их и даже нежно поглаживать. 

Я и сейчас вспоминаю их наклоненные ко мне лица. Помню их имена. Потом узнала и запомнила фамилии. 

Вот в маминой библиотеке была Лена Концевич. Высокая, сутулая, не очень красивая, уже не первой молодости. Она больше всех занималась мною. Была одинокой, жила в Кунцево, куда однажды в гости мама поехала со мной где-то в мае. Рядом с ее одноэтажным домом рос роскошный куст сирени, который как раз зацвел, и она меня научила выискивать цветочки с пятью лепестками, загадывать желания и потом их съедать. Ух, и наелась я цветов в этот день, пока хозяйка занимала гостей разговорами. Сначала действительно съедала пятилепестковые, а потом начала обманывать самою себя – и в ход пошли уже с четырьмя лепестками. Как я тогда не заболела – даже удивительно!

Каково же было удивление всех, когда в Лену Концевич влюбился шотландец Эндрью, каким-то ветром занесенный в Москву в середине 50-х. И не только влюбился. Но и женился на ней, а потом и увез ее в Эдинбург. Об этом все говорили с придыханием как о каком-то чуде. 

Работала у мамы маленькая Рита Бек. Она была лилипуткой. Ростом с 10-летнюю девочку, что меня особенно располагало к ней, т.к. чувствовала себя почти ее ровней. Смущало меня ее морщинистое личико. Но она всегда так радостно улыбалась, завидев меня, что я быстро забывала об этом. Уже потом я узнала, что она была двоюродной сестрой писательницы Галины Серебряковой, и ее рост остановился после того, что она пережила ночью в конце 30-х, когда за ее родителями пришли и увели их навсегда. А она осталась сиротой на чужих руках. 

Помню и роскошную с рыжими кудрями Мару, которая меня всегда подхватывала и кружила, кружила... Я любовалась ее огненно-рыжими вьющимися волосами, которые, как грива, рассыпались по ее плечам. И она давала мне играть своими крупными янтарными бусами, которые «помогали» ей от щитовидки. Так она объясняла мне, предупреждая, когда снимала, чтобы я была с ними очень осторожна и не порвала бы. 

А была еще и хрупкая Юля. Та всегда как-то печально на меня смотрела и только гладила по волосам. Это в маминой библиотеке. 

А в бабушкиной, которая еще не стала «Чеховкой» (имя А.П. Чехова ей присвоят только в начале 50-х) была Нана Факторович. Кудрявая, черноволосая, высокая, спортивная. Она увлекалась игрой в теннис еще тогда, когда эта игра не стала модной, и все уговаривала бабушку отдать меня в секцию. Но я росла неспортивным ребенком, для которого существовали только книжки. В детстве меня очень забавляло ее имя – Нана. Никогда в жизни больше потом я не встречала такого. А поскольку детское воображение  стремится к зримости, то мне рисовались две бусины на ниточках разной длины. Они все время раскачивались и ударялись друг о друга, издавая мелодичный звон: на-на, на-на… Уже потом я узнала, что она вышла в весьма зрелом возрасте за такого же теннисиста-любителя, судью Генриха Фейгина, и тоже стала уважаемым арбитром. 

Надо сказать, что с замужеством у библиотекарш всегда было туго, поэтому разговоры о том, что кто-то за кем-то начинает ухаживать, поневоле долетали и до меня. Вот и про Лизу Шехтель начали говорить, что она встречается с Пашей. Меня это расстраивало. Она была полная, мягкая и ужасно теплая. И я любила к ней прижиматься. И в Паше я почувствовала угрозу. Поэтому когда он приходил за ней на работу, я даже с вызовом цеплялась за ее юбку и начинала капризничать, что мне в общем не было свойственно…  Отцепляли меня с трудом. И Паша уводил куда-то Лизу. Опять же, годы спустя, я узнала, что Лиза с Павлом и сыном эмигрировали в Израиль, а потом и в США. Но когда праздновался один из юбилеев «Чеховки», она дозвонилась, и я с нею долго беседовала по телефону, вспоминая былое…

Интересно, что никто из них никогда не отчитывал маленькую проказницу, хотя я  бесконечно вертелась у них под ногами, отвлекая и задавая кучу вопросов…

Позже Нана Леонидовна Факторович стала заведовать читальным залом библиотеки. И уже после ухода бабушки на пенсию, а потом и вообще из этого мира, не бросила меня, давая домой книги даже из читального зала. Мне, которая уже училась на филологическом факультете Московского университета, это было просто необходимо. 

Так что под крылом бабушкиных подопечных я находилась еще долго…

Почему я об этом написала? 

Да потому, что пришлось все на конец 40-х – начало 50-х годов, когда началась война с космополитами, был разгромлен Еврейский Антифашистский комитет, заведено «дело врачей». И почти все учреждения культуры старались от евреев избавляться. Но если такое происходило с библиотекарями – то напутствие звучало: «Идите к Пышкиным…  Возьмут обязательно…». И, правда, мама и бабушка, уж не знаю почему и как им это удавалось,  бесстрашно брали на работу девушек еврейской национальности. И вставали за них горой, если им начинало что-то угрожать. 

Вот поэтому, когда бабушка в 1953 году во многом вынужденно (по болезни) уходила на пенсию, коллектив библиотеки преподнес ей такое стихотворное послание.

ПТИЧИЙ ДВОР БИБЛИОТЕКИ № 64

На бульваре на Страстном

Есть высокий мрачный  дом.

В этом доме с давних пор

Разместился птичий двор.

Нет приятней в мире лиц,

Чем десяток милых птиц.

Средь читательской толпы

Птицы – чудо красоты.

Как дружны они всегда!

Не дерутся никогда!

Вот Павлин с большим хвостом

И с приятнейшим лицом.

И Павлину под начал

Отдан весь читальный зал.

Он за все берется смело

И легко владеет делом.

У него есть милый друг

Лиза – опытный Индюк.

Птичка выглядит прелестно

И работает чудесно.

Помогает ей по залу

Некий странный птенчик малый.

Аней Птенчика зовут –

Он с Павлином рядом, тут!

Перейдем в абонемент…

И теперь в один момент,

Раз уж выпала мне честь –

Расскажу я, кто здесь есть!

Кто здесь птицам в завы дан?

Юля – доблестный Фазан.

Под началом у Фазана

Крошка Инна –  Обезьяна,

Зина – курочка-пеструшка,

Забияка и вострушка.

В отдаленный Юн.отдел

Петушок наш залетел.

Голосок у Петушка…

Громче не было пока.

И нигде мы не видали

Петухов шумливей Вали.

Вся общественность признала,

Будто Голубь – это Алла.

Будто мир она несет – 

В милый шумный свой народ.

А у двери самой сбоку

Видим Симу мы – Сороку.

Целый день она порхает

И повсюду успевает.

Новостей у Симы много.

И она уже с порога

Речь веселую ведет,

Где и как, и кто живет.

Мы заведущей своей

В птичьих образах людей

В день рожденья преподносим

И всегда нас помнить просим!

Какую роль в моей жизни сыграло это еврейское окружение в детстве? Наверное, немалую, если сейчас, спустя много лет, я вспоминаю эти дни с теплом и благодарностью… 

Может, поэтому я и в своей профессиональной деятельности с таким интересом отношусь к еврейской линии в русской литературе Серебряного века. У меня есть статьи о еврейской теме у русского писателя Евгения Николаевича Чирикова. Отдельно я писала о постановке и исполнителях в спектакле по его пьесе «Евреи» (1904), которая, будучи запрещена цензурой, с успехом шествовала, однако, по подмосткам театров Российской империи. Ее ставил даже  Вс. Мейерхольд. Особое место в моих изысканиях занимает творчество Осипа Дымова (его настоящая фамилия  – Перельман). Я сумела опубликовать его самую знаменитую пьесу «Ню» (1909) и буквально по крупицам собрать все, что касается актрисы Мирры Биренс, послужившей прототипом ее героини.

Так что… Ничто на земле не проходит бесследно…

<< Назад - Далее >>

Вернуться к Выпуску "ДИАЛОГ-30" >>