Главная > "ДИАЛОГ-30" (Том 1) > Антон МОЛЧАНОВ

Антон МОЛЧАНОВ (Россия)

Прозаик, публицист,  сценарист и редактор. Пишет в жанре фантастки (писательский псевдоним – Ант Скаландис).

ЕВРЕИ В МОЕЙ ЖИЗНИ

Вместо предисловия

Я никогда не публиковался в альманахе «ДИАЛОГ» – так уж получилось, но я знал очень многих людей, которые там публиковались, а главное я все эти годы был дружен с Радой Полищук, благодаря которой «ДИАЛОГ» возник и до сих пор совершает своё триумфальное шествие по литературным просторам Израиля и России. Я и в Израиле-то был всего два раза, хотя очень люблю эту страну и высоко ценю её совершенно особую роль в мировом сообществе. Да, я не могу похвастаться сколько-нибудь серьёзным вкладом в российско-израильские отношения или каким-то особым вниманием к исторически значимому диалогу двух культур – русской и еврейской…  А впрочем, вот тут стоп! Любой русский писатель, особенно родившийся и работавший в Советском Союзе, не может полностью обойти эту тему, просто не может и всё. Не обошёл и я.

И потому начнём с истоков. Я не еврей. То есть совсем не еврей, ну, никаких намёков. Мой старший родственник, увлекавшийся генеалогией, обнаружил среди наших предков поляков, французов, греков, украинцев, немцев и даже коми-зырян. Евреев не обнаружил. Со стороны отца у меня сплошные священнослужители православного вероисповедания, со стороны  мамы – мелкопоместные дворяне со среднего юга России. Но при этом среди друзей моих родителей было удивительно много евреев. В общем, ничего удивительного: это не то чтобы мир тесен, это, как говорится, прослойка узкая.

Мы вращались в интеллигентских кругах: музейные работники, писатели, школьные учителя, профессура, врачи, художники, музыканты – в этих сферах жизни и культуры процент евреев был существенно выше, чем в целом по стране. И я с самого детства много слышал об особой судьбе евреев, и знал массу еврейских анекдотов, антисемитских – тоже, я хорошо понимал, как непросто складывались отношения русских и евреев в разные времена, да и политикой в те странные советские годы интересовались даже дети, Семидневная война и прочие проблемы Еврейского государства были нашими проблемами, так уж сложилось, и лично я знал об Израиле и евреях явно больше, чем средний школьник моих лет. Но я сызмальства был воспитан родителями в духе истинной дружбы народов. И евреи для меня, по сути, были символом даже не космополитизма, а именно интернационализма.

Может быть, поэтому уже в школе моими друзьями тоже становились евреи. Один из них, сегодня печально знаменитый Виктор Эскин, которого в Иерусалиме прозвали еврейским фашистом, у нас в школе прославился тем, что, будучи учеником шестого класса, расклеивал по Москве листовки в защиту Солженицына без всякого указания со стороны взрослых кураторов – КГБ удалось это выяснить достоверно. И ещё у меня был одноклассник – Марк Израилевич Браверман, против фамилии которого в классном журнале в графе «национальность» было записано  – «русский». Увидев это, ржали все, даже не очень продвинутые в национальном вопросе ребята. Сегодня многие уже не помнят и даже не верят, что в классных журналах, а не только в паспортах была графа «национальность».

Ну, а когда я поступил в институт, в нашей группе было всего шестеро москвичей – две девочки и четыре парня. Понятно, что именно мы четверо сблизились больше всего. Двое из нас были русскими, двое – евреями. Вот вам ещё одно процентное соотношение. Позднее, в конце восьмидесятых один из двоих уехал в Штаты и пропал бесследно, со вторым мы дружим до сих пор.

Ну, и наконец, почти сразу после института я женился. Тут уместно вспомнить один эпизод, когда отец моей жены – замечательный, разносторонне образованный человек Давид Аркадьевич Сонкин, учёный, редактор, а в то время очень популярный в Москве экскурсовод, неожиданно спросил пришедшего к нам в гости моего приятеля – писателя-фантаста Владимира Покровского: «Володя, а Вы не еврей?» «Нет, – ответил Володя, – но я исправил эту ошибку в своём сыне». И покорил этим ответом моего тестя.

Собственно, я и сам поступил точно так же. И круг моего общения пополнился многими и многими новыми евреями.

Да, я оставался истинным советским интернационалистом, я никогда не делил и не делю людей по национальному признаку. Но жизнь вокруг так стремительно менялась, что очень многие взгляды приходилось пересматривать, корректировать. В смутные перестроечные годы стало намного интереснее жить и намного легче дышать. Но, увы, легче стало дышать и нашим врагам – поднимало голову пресловутое общество «Память», поддержанное очень могучими силами во власти, и порою делалось страшно за наших друзей и наших родственников, и мелькали уже мысли об отъезде…

Ох, чего только не было в те годы! Я присутствовал в ЦДЛ во время  знаменитой акции Осташвили, и потом выступал свидетелям на процессе, ходил в прокуратуру и на суде был.

А ещё вспоминается забавный случай того же периода. Из Израиля приехала эмигрировавшая туда ещё лет пятнадцать назад с родителями одноклассница моей жены и захотела, конечно, встретиться со всеми старыми друзьями. Так вот, когда Ира моя села за телефонную книжку, то поняла, что готова пригласить домой только одноклассников-евреев, за остальных она была как-то не уверена. Вот такая дружба народов.

Ну, а дальше я не раз и не два работал в компаниях, которыми руководили евреи, и компании были успешными в целом, и работа моя складывалась там удачно.

А ещё была у меня история по нынешним меркам совсем недавняя – двадцать лет назад предложили мне написать биографию братьев Стругацких для серии «Жизнь замечательных людей», и я взялся. Так вот, моя извечная любовь к еврейскому народу, моя неизменная внимательность к еврейскому вопросу и моя наивная убеждённость в идеалах интернациональной дружбы, а также лютая ненависть к любому шовинизму сыграли со мной дурную шутку. Я честно написал о том, как целое десятилетие в семидесятых одно из ведущих издательств страны «Молодая гвардия», по существу, объявило войну не только Стругацким, но и всем вообще писателям еврейской национальности. Я посвятил этому целую большую главу. И когда рукопись была закончена, главный редактор «Молодой гвардии», под крышей которого и выходит до сих пор знаменитая серия «ЖЗЛ», мягко и даже остроумно спросил меня: «Вы что же, хотите, чтобы мы как унтер-офицерская вдова сами себя высекли?» «Нет, – сказал я, – хочу, чтобы вышла полная и честная биография братьев Стругацких».

Мы так и не поняли друг друга. В 2008 (!) году «МГ» по-прежнему возглавляли если не совсем те же люди, то, во всяком случае, та же команда. В итоге большая биографическая книга о евреях Стругацких, написание которой инициировал другой еврей – поэт Дмитрий Быков, а работать над которой активно помогал мне литературовед и критик еврей Владимир Гопман и ещё многие почтенные евреи нашей литературы, – эта книга непосредственно с подачи еврея – писателя Михаила Веллера вышла в издательстве «АСТ», возглавляемого в ту пору крепкой командой евреев–бизнесменов. И вышла точно в срок к юбилею Бориса Натановича Стругацкого в апреле 2008 года. А ваш покорный слуга стал в очередной раз «народным евреем Советского Союза». Прочтите отрывок из романа, и вы поймёте, что это значит.

Вот вам ещё одна весёлая история о дружбе народов. Хотя, казалось бы, после 91-го года с государственным антисемитизмом в России было покончено. Ключевое слов – «казалось бы». Вспомните, присутствие во власти такой фигуры, как Лазарь Каганович помешало хоть как-то проведению людоедской кампании по преследованию «безродных космополитов»? Вот так же и сегодня присутствие нынешних персонажей в высших эшелонах ничему не помешает, коль скоро будет принято подобное решение наверху. Такова реальность. К сожалению. И не только в нашей стране, как это ни грустно… 

После всех этих историй жена не раз предлагала мне написать книгу воспоминаний под названием «Евреи в моей жизни», а я возражал и добавлял, что это должна быть серия книг, потому что никак нельзя пройти мимо ещё целого ряда народов: «Армяне в моей жизни», «Татары в моей жизни», «Азербайджанцы в моей жизни»… Всё-таки я так и остался неисправимым советским интернационалистом.

А если говорить всерьёз, то, наверно, сильнее всего повлиял на моё мировоззрение именно мой тесть – Давид Аркадьевич Сонкин, это он ещё до перестройки, ещё при советской власти открыл мне глаза на многие важные проблемы в жизни и впервые заставил задуматься о национальном вопросе всерьёз. Вот почему свой второй роман «Заговор Посвящённых я посвятил именно ему.

Отрывок из этого романа предлагается вашему вниманию.

Ант СКАЛАНДИC

НАРОДНЫЙ ЕВРЕЙ СССР

Фрагмент из романа «Заговор Посвящённых»

…А потом, в новогоднюю ночь с восемьдесят девятого на девяностый он вдруг словно очнулся и понял: жизнь вокруг сделалась принципиально другой. Исчез бумажный привкус свежего ветра перемен, размокла старая советская бумага в непривычно огромном океане новой информации, сгорела в пожарищах межнациональных конфликтов. И во всё более свирепых порывах уже не ветра – урагана – отчётливо проступил запах большой крови и едкого порохового дыма.

Оказалось, что новости надо теперь не просто слушать, а воспринимать всерьёз, переваривать и примерять на себя. Он переварил, примерил и вздрогнул. Мир изменился. Мир стал другим.

Вспомнилось вдруг двадцать третье апреля – митинг Демократического Союза на Пушкинской, когда Новодворской даже не дали ничего толком сказать по поводу тбилисских событий, потому что на каждого демонстранта приходилось минимум по десять милиционеров (на самом деле омоновцев, но тогда ещё к слову этому не привыкли). Стражи порядка стремились схватить любого раньше, чем он вякнет, да только система уже дала трещину, уже слишком много людей откровенно не боялись её и кричали из толпы: «Фашисты! Позор!» И это было ново, это было почти шоком тогда. Приятным шоком. И Давида захлестнуло ни с чем несравнимое ощущение собственной свободы и значимости.

То, что происходило, происходит, и то, что ещё произойдёт в мире, зависело теперь от каждого. Кончились времена «винтиков». На самом деле кончились. Теперь он не был рабом и быдлом вместе со всеми. Со всеми, кто решил для себя в тот год не быть рабом.

А цены меж тем вкрадчиво ползли вверх, институтской зарплаты ни на что не хватало, а подрабатывать кроме как статьями он не умел, теперь не умел. Раньше-то всё было понятно: разгрузка вагонов, стройка, ночные смены на «холодильнике», а нынче требовалось что-то другое – торговать, посредничать, выступать дилером, осуществлять менеджмент – все это казалось Давиду таким чужим, хотя в теории он разбирался получше многих: дилера от дистрибьютора отличал запросто и брокера с маклером ни за что бы не спутал, но самому осваивать рыночную экономику... Он даже не представлял, с какого боку подступиться, и вполне утешался пусть редкими, но всё же относительно постоянными гонорарами за свои перестроечные опусы в газетах и журналах.

И вот воскресенье, мороз покусывает щеки – он без машины. Хрущоба у Даниловки, грязный подъезд, обшарпанная дверь на четвёртом этаже.

Игорь Альфредович открыл сам – высокий, худощавый, совершенно седой, только усы почти чёрные, лицо со множеством морщин, правый глаз заметно косит, и удивительно приятная улыбка в полной гармонии с дымящейся трубкой в углу рта.

– Проходи, Додик, проходи. А ты похож на отца, – проговорил Бергман. – Правда, Норочка? Это – Норочка, Нора Викентьевна, моя жена. Мы знали твоего папу, Додик. Недолго, но знали. Ещё для «Хроники текущих событий» вместе материал готовили.

Нора Викентьевна, женщина немолодая, лет пятидесяти, но обаятельная, произвела на Давида очень приятное впечатление. Она была похожа на мать, и от этого всколыхнулись где-то в глубине тёплые мягкие пласты детских воспоминаний.

– Да ты садись, – сказал Бергман. – Закуривай, если куришь. У нас тут всюду можно. А сейчас чаю нальём.

Нора Викентьевна принесла с кухни чайник и, глянув на часы, напомнила:

– Телевизор включи. Сейчас ровно девять будет.

– Ох, правда! – Игорь Альфредович засуетился, несколько раз щёлкал не совсем исправным выключателем, наконец, экран вспыхнул, и они успели только-только к началу программы «Время».

А день был тот самый – двадцать первое января девяностого. Танки в Баку. Вынужденная мера. Десятки жертв в официальном сообщении, а значит – люди уже умели вычислять правду – на самом деле сотни. И по экрану заструилась кровь, постепенно заливая весь его красным цветом. На советском телевидении такое было впервые. Впервые такое позволили Сагалаеву, готовившему этот выпуск. Даже Игорь Альфредович не ожидал, шептал ошарашено:

– Во, кровищи-то, кровищи!..

Потом они долго смотрели молча. Наконец Бергман спросил:

– Думаешь, они ввели туда войска, чтобы спасать армян от азербайджанских бандитов?

– Не думаю, – сказал Давид, – я внимательно следил все эти дни за событиями, и не по этому завиральному телевидению, а по «Свободе». Спасать в Баку уже практически некого. С помощью танков там пытаются сохранить лишь советскую власть. Но это глупо.

– Не просто глупо, – поправил Игорь Альфредович. – Это преступно. Но я уже и не жду ничего хорошего от этого режима.

– Так как же с ним бороться теперь? – вырвалось у Давида. – Так, как вы раньше боролись, наверно, уже не годится.

– Конечно, не годится, – согласился Бергман. – Но с ним уже и не надо бороться. Он сам погибнет.

– Когда? – не удержался от вопроса Давид.

– Не знаю. Правда, не знаю. Скоро. Но лично я уже не хочу на это смотреть. Мне на прошлой неделе дали разрешение на выезд.

Игорь Альфредович помолчал, раскуривая трубку.

– Эти идиоты признали меня евреем – им так удобнее, хотя во мне ни капли еврейской крови. Я вообще из поволжских немцев, но честно скажу, как еврей, натерпелся за жизнь много. В паспорте-то написано «русский», а кто у нас обычно русский с фамилией Бергман и отчеством Альфредович? Даже варяжское имя Игорь не выручало. В сорок восьмом вышибли из института, едва туда поступил. В сорок девятом вообще пришлось работу искать не в Москве, в Коломне жил у родственников. Приютили безродного космополита. На том официальное мое образование и закончилось. Потом уже не хотелось никуда поступать: и от марксизма-ленинизма тошнило, и опять же с милицией разговаривать проще, когда ты не с дипломом, а с квалификационной книжкой токаря шестого разряда. Этакий соединяющийся пролетарий всех стран. А с милицией разговаривать приходилось часто. Из-за фамилии особенно часто. И я шутил: «Вот женюсь, возьму фамилию супруги». В итоге не взял, конечно. Псевдоним придумал – это да. Его теперь весь мир знает: «Посев», «Континент», «Грани» – там я не Бергман, там я – Урус Силоваров. А для милиции всегда был Бергман. И не только для милиции.

С «этими» впервые познакомился как раз в Коломне, когда независимую стенную рабочую газету выпустили. Независимую от парткома. В районной гэбухе меня так и спросили: «Что ж это вы, гражданин Бергман, опять русский народ с пути истинного сбиваете?» А я ему в ответ: «Гражданин начальник, а я не еврей, я просто интеллигентный человек». Старая добрая шутка, она для меня на всю жизнь актуальной осталась. А гражданин начальник тогда вспылил. Правда, после проверил мое личное дело и убедился, что прав-то я, но что ж поделать: бьют, как говорится, по морде, а сажают всё-таки по паспорту. Месяца два меня в изоляторе держали, не предъявляя никаких обвинений. Впрочем, обвинения в этой стране никогда особо не требовались. Но времена, по счастью, были смутные: то ли Круглов сменил Берию, то ли Серов – Круглова... Что у них там происходило – сам чёрт ногу сломит. Но меня так или иначе выпустили. Ну а потом до шестьдесят четвёртого я ещё успел перебраться в Москву. Работал опять-таки на разных заводах.

Почему-то принято считать, что среди рабочих не было диссидентов. Свидетельствую: это полнейшая неправда. В шестьдесят восьмом меня чудом не посадили. Ограничились высылкой. В семидесятые я жил в Москве уже только нелегально. Тут-то и начались самые серьёзные знакомства и самые серьёзные дела. Из нашумевших я знал практически всех: Солженицына, Сахарова, Буковского, Щаранского, Новодворскую, Григоренко, Марченко, Казачкова... Они подчас не знали друг друга, но знали меня. Скажи, разве такого человека можно терпеть на свободе. Конечно, гэбульники меня живо упрятали. Сначала на обычную зону. Там у меня была кличка Еврейчик и весьма высокий авторитет, обижать никому не позволяли. Так что с урками сидел я недолго. Обрати внимание, Додик, среди уголовки совсем не было антисемитизма.

А вот в Казани, в спецбольнице, куда я попал после очередной тюрьмы, антисемитизм был лютый. Может, потому, что евреи были самыми упрямыми. Евреи да ещё, пожалуй, мусульмане, но ведь тамошним садистам до фонаря было, они просто от настоящей человеческой стойкости зверели. А стойкость возможна лишь тогда, когда у человека вера есть. Настоящая большая вера. Или Знание.

Игорь Альфредович первый раз по ходу этого неожиданно пространного рассказа упомянул о своей исключительности, и как-то так, между прочим, небрежно. Но Давид понял. Мол, слушай, слушай, мальчик, я не в маразме, я тебе самое главное рассказываю, самое главное для всех Посвящённых. И Давид слушал.

– В общем, когда я оттуда вышел живым и сохранившим ясность ума, я уже верил во всех богов сразу и считал себя настоящим евреем – заслуженным евреем Советского Союза, нет, выше – народным евреем СССР. Шутки шутками, но так уж получилось, Додик, что идеи сионизма в нашей стране всегда шли рука об руку с идеями демократии. Ну а про обратное и говорить нечего: антисемитизм – не более чем одно из проявлений фашизма. Так что я на сегодняшних чекистов не в обиде. Пусть высылают как еврея. Это справедливо и почётно.

Давид отлично понимал рассуждения Игоря Альфредовича. Его библейское имя в сочетании с белорусской фамилией Маревич для малограмотных борцов за чистоту славянской крови тоже звучало недвусмысленно, и он уже сам натерпелся если и не притеснений, то уж издёвок – точно. Впрочем, изучение собственной родословной (к сожалению, возможности его в этом плане были невелики) не давало права утверждать, что еврейская кровь в нем отсутствует. И внутренне Давид слегка бравировал своей «многонациональностью».

Игорь Альфредович залпом допил уже совсем остывший чай и как бы подытожил:

– Уезжаю, Додик, уезжаю. Пропала собачка, маленькая, беленькая... надоело жить в этой стране! Середину помнишь сам. Не при женщинах будет сказано.

– А мне тоже пора ехать? – осторожно спросил Давид.

– Нет, – жёстко ответил Бергман. – Зачем? Тебе это совершенно ни к чему. Молодым здесь жить, и ты это скоро поймешь. Может, так скоро, что ещё и я не уеду.

В его словах слышалась уверенность, основанная на чётком знании, и Давид невольно улыбнулся.

– Сигареткой не угостишь? – спросил Игорь Альфредович. – Надоело трубкой пыхтеть.

Сигареты в то время были в страшном дефиците, и, протягивая Владыке нераспечатанную пачку, Давид, безусловно, совершал поступок. Именно в этот момент он вдруг вспомнил, с кем, собственно, разговаривает. Очевидно, и это отразилось на его лице, потому что Бергман мгновенно откликнулся:

– Догадываюсь о твоём главном вопросе.

Откликнулся ещё и рыжий Васька, распушивший вдруг сверх всякой меры огромный хвост и утробно проурчавший «М-м-а-а-о». Бергман закурил, потом надел на правую руку старую драную кожаную перчатку гигантского размера (для кого шили такую?) и принялся играть с котом, пытаясь ухватить его за широкую морду, а Васька шипел, бил наотмашь когтистой лапой и вцеплялся острыми зубами в дряблые чёрные пальцы огромной ненатуральной руки.

– Я создаю ему образ врага, – пояснил Игорь Альфредович. – Видишь, как свирепеет. Боевой кот!

Давид смотрел на эту странно политизированную игру и думал, что, наверно, так и надо: сидеть здесь, курить, пить чай, говорить о совсем далеких от Посвящения предметах, играть с котом... стоп! Всё не случайно. Всё это может оказаться ритуалом. И отодвинув ещё на время свой главный вопрос, о котором уже догадался Бергман, Давид спросил:

– А коты бывают Посвящёнными?

Игорь Альфредович даже в «образ врага» играть перестал и взглянул на Давида с неподдельным уважением:

– Боюсь, я недооценил тебя, Додик. Бывают. Именно коты. Другие животные – нет, а коты бывают. Потому что они не просто животные. Ну да ладно. Ты, конечно же, хочешь знать, почему меня зовут Владыкой. Объясняю: у нас, Посвящённых, это слово означает не человека, облечённого властью, а человека, владеющего всей полнотой информации. Может, сам термин «владыка» – не слишком удачный перевод. Но как ещё сказать? Властелин? Слишком похоже на пластилин или вазелин. Властитель? Страшновато как-то. А «владыка» – принятое обращение к высшим чинам духовенства – не самая плохая аналогия, согласись. Это по форме, а по сути... Ну, ты ведь в курсе: Посвящение есть процесс обретения Знания. Все Посвящённые получают Знание в очень компактной, но ограниченной форме. Мгновенно узнают, что будут жить вечно, что смерть – это не смерть и что они не одиноки в мире. А как, почему, что, зачем, откуда взялось, кто придумал – это всё медленно, частями, умеренными порциями, потихонечку, как науки в университете, чтобы голова не лопнула. Торопиться ведь некуда: не узнаешь чего-то в этой жизни – узнаешь в следующей. А Владыка – человек избранный. Избранный среди избранных. Он получает все знания сразу, целиком. Зачем? Ну а как же? Кто будет других учить? Я, по крайней мере, так понимаю. Но это лишь одно из объяснений. Почему у Владыки голова не лопается? Значит, такую голову выбирают. Много ли нас, Владык? Точно не знаю. Во всяком случае, несколько. Есть в Европе Владыка Шпатц, в Америке – Владыка Джереми, в Индии – Владыка Бхактавинвагма. Как нас выбирают? Очевидно, так же – Закон Случайных Чисел.

– А откуда вы узнаете, Владыка, – спросил Давид, – что уже известно мне, а что – ещё нет?

– Читаю мысли. Но не все, не пугайся, лишь отдельные, по теме. Честное слово. Ты это поймёшь. Ведь мысли Посвящённых, пришедшие извне, живут как бы независимо от их мозга. Непонятно? Я сам не понимал. В КГБ объяснили. Они меня там психотропными препаратами пичкали и думали, что я им Высшее Знание выболтаю, пока в отключке буду лежать. Хрена лысого! Не для того Высшее Знание создано, чтобы на их поганые пленки записывать. Все Канонические Тексты, все высшие законы мироздания, всю историю Посвящённых, даже все адреса и телефоны нынешних друзей-Посвящённых я могу сообщить только добровольно, и даже элементарная физическая боль уже блокирует эту информацию. Представляешь?

– Здорово! – выдохнул Давид. – Так, значит, мы сильнее их?

– Ни черта! – остудил его Владыка. – Сильнее их те, кто призвал нас. Демиурги. Но это очевидно. Обратное было бы, по меньшей мере, странно. А вот такие, как мы, способны стать сильнее, только если будем вместе. Может, для этого я и уезжаю.

Он помолчал, вновь раскуривая трубку.

– Здесь немыслимо бороться со злом, Додик. Здесь, в России, все поставлено с ног на голову. Здесь утверждают, что общественные интересы – по определению – испокон веку выше личных. Здесь говорят, что «умом Россию не понять», а также, что наши часы самые быстрые часы в мире и что вообще Россия – родина слона. Я вернусь сюда, очевидно. Вернусь, когда Россия станет другой.

– А она станет?

– Обязательно. Только боюсь, Додик, что ты опоздаешь на метро.

– Ничего, поеду на такси.

– Хорошо зарабатываешь?

– Да нет, так себе, просто надоело копейки считать.

– А надо, Додик, зарабатывать хорошо. Тебе здесь жить.

Он вдруг совершенно внезапно опять превратился из Владыки в обычного Игоря Альфредовича. Что это значило? Аудиенция закончена?

– Я ещё месяца два буду в России, Додик. Обязательно звони и заходи.

Ну, а вот и конкретика!

– Ладно, Игорь Альфредович, тогда я побежал? До свидания, Нора Викентьевна!

Внизу, в подъезде топтался гражданин в каракулевом пирожке. Но Давид вдруг ощутил в себе такую удаль, такую лихость: наплевать ему и на этого гражданина, и на всю их грёбаную контору. Мимо буквально пробежал, «не повернув головы кочан». И пирожок вёл себя тихо, кажется, даже глаз не поднял.

Сколько раз ещё он встречался с Владыкой? Проще сказать, сколько раз он с ним не встречался. Оформление документов затянулось, Игорь Альфредович покинул страну только летом, в конце июля, а до этого Давид бывал у него каждую неделю. Приходил, как на учебу, и Владыка шутил:

– Ну, у нас с тобой прямо воскресная школа.

– А что, разучивание Канонических Текстов действительно напоминает уроки Закона Божьего, – отвечал Давид.

Но практические советы, которые давал Владыка, были очень далеки от дел богоугодных.. Ну и конечно, занятия эти он проводил не дома. Точнее, не всегда дома. Давид по просьбе Бергмана стал приезжать всё время на машине, они вырывались вдвоём из города по Варшавке или по Профсоюзной и в нескольких километрах за кольцевой бродили меж полей, по лугам, иногда просто вдоль обочины шоссе. Предложение погулять по лесу было Владыкой отвергнуто:

– Не для того мы сюда ездим, Додик, чтобы какой-нибудь оглоед притаился за деревом с направленным микрофоном.

– Неужели дело настолько серьёзно? – удивлялся Давид.

– Дело намного серьёзнее, чем ты думаешь, – грустно улыбался Владыка.

Но поначалу Давид плохо понимал принцип, по которому некоторые совершенно жуткие, с его точки зрения, вещи можно было обсуждать в квартире, как уверял Бергман, напичканной жучками, а другие, абстрактные и не то что КГБ, а и Академии наук едва понятные темы были табу, ради них требовалось отрываться от хвоста, а потом мерзнуть на ветру в грязном по весне колхозном поле.

Со временем он разобрался: за примитивную антисоветчину теперь уже (а может быть, пока ещё) не преследуют, а вот древние тайны Посвящённых дюже как беспокоят властей предержащих.

Владыка, бывало, приговаривал, когда они оказывались вне зоны действия всех мыслимых микрофонов:

– Что, плохо слышно вам? Ну извините! Да и потом, ведь вы же всё это знаете. Чего не знаете – поспрошайте у людей, а мы уж с Додиком по душам покалякаем.

Потом наступил май, и уже по чудесной погоде прогуливаясь вдоль ярко-зелёного поля, Игорь Альфредович вдруг остановился и сообщил:

– Я хочу сделать тебе подарок, Давид.

Он сказал не Додик, а Давид – это было странно.

– У тебя когда день рождения?

– Тринадцатого сентября.

– Вот видишь, как удачно. А сегодня тринадцатое мая. Твое число. Считай, к дню рождения. Держи.

Он вынул из взятой с собою сумки и протянул Давиду тяжёлый свёрток. Давид принял подарок.

Грязноватая тряпка, и запах металла со смазкой даже сквозь неё. Он догадался, ещё не развернув. Матово блеснула воронёная сталь.

– «Макаров», что ли?

На университетских лагерных сборах приходилось держать в руках и даже стрелять. Получалось, признаться, плохо.

– Ага, – сказал Игорь Альфредович, – Лерины мальчики из «Демократического Союза» мне подарили. Говорят, вам, Игорь Альфредович, без оружия теперь нельзя. Я им: «Да бросьте, ребята, небось, самим нужнее, вы – революционеры, а я – что? Я человек мирный. Заберите». «Никак невозможно, – говорят, – это – подарок». И, правда, гляжу: гравировку сделали. Смотри.

На рукоятку нашлёпана была сверкающая стальная пластинка с надписью: «Народному еврею СССР для самообороны».

– Сам понимаешь, – объяснял Владыка, – через границу это везти нельзя, во всяком случае, такие проблемы мне не нужны, а кому здесь отдать? Кроме тебя, некому. Впрочем, если боишься, можешь сразу выбросить. Статья всё-таки. Но вручаю всё равно тебе.

– Я ничего не боюсь, Игорь Альфредович. И вообще, когда такой бардак в стране, когда не сегодня-завтра примут закон о свободном ношении оружия...

– Романтик, – перебил его Бергман, – такого закона в России ещё очень долго не примут. Так что будь осторожен. А что не боишься – правильно. В общем, бери. 

– Я уже взял. Спасибо, Игорь Альфредович.

Так в мае девяностого года Давид Маревич почти официально получил звание Народного еврея СССР.

В том же мае, через старого приятеля по универу Гелю Наста Давид нашёл новую интересную работу с хорошей зарплатой.

В офис влетел с опозданием. Небольшая комната, обильно уставленная стульями, а народу набилось до черта. Некоторые даже сидели на столах, и все, все внимательно слушали. Говорил не Геля, а небольшого роста смутно знакомый бородатый мужчина лет пятидесяти. Геля сидел рядом. Улыбнулся вошедшему одними глазами, одновременно кивая, мол, садись послушай, 

Присел на краешек стола, стал слушать. Тут же понял, откуда знаком ему человек, державший речь. Это был редактор со странным именем Гастон Девэр из не очень научного, но зато очень популярного журнала «Наука и время», где однажды вышла статья Давида. Редактор ему тогда понравился и своими шутками, и своими дельными замечаниями, и своей решительной просьбой называть его просто по имени, ибо Гастон Константинович – абсолютно непроизносимо. И это воспоминание Давида порадовало. А теперь стало сразу ясно, что Гастон Девэр уже совсем не редактор: докладывал он всё больше о делах финансовых, о зарплатах, премиях, льготах, о перспективах коммерческой деятельности Группы (это слово произносилось отчётливо с прописной буквы), и чувствовалось однозначно, что бывший редактор из «Науки и времени» – не последний в Группе человек. Так и оказалось – он был Гелиным замом. И после него говорил сам Геля. Говорил красивее, чем тогда по телефону, и к концу этого выступления впечатлительному Давиду в пароксизме ещё с порога нахлынувшей и никак не отпускавшей эйфории вдруг почудилось, что наш беспутный, заблудший мир наконец-то спасён, уже спасён. Ведь он, Давид, пришёл неофитом в «Группу спасения мира». Так помпезно и беззастенчиво называлась вся эта шайка-лейка. Точнее, полностью она называлась ещё забавнее и ещё выспреннее: Союз коммерсантов, либералов, антикоммунистов и демократов «Группа спасения мира». Получалось СКЛАД ГСМ, то бишь, склад горюче-смазочных материалов. Лихо. Но махнувшие на всё рукой к тому времени органы власти без возражений зарегистрировали официально такое игривое имечко общественной организации.

Самое время было покурить. Не один Давид думал об этом, некоторые уже в нетерпении грызли сигареты. Геля объявил перерыв. И когда из тесного офиса люди высыпали в коридор, оказалось, что народу не так уж и до черта – всего человек пятнадцать – двадцать.

Через год с небольшим Давид будет знать их всех как облупленных, хотя кто-то к тому времени уже уйдёт, и много, неумеренно много, появится людей новых. А в первый день замечательных «ребят» из Группы представлял ему Геля.

Ян Попов – блистательный переводчик-синхронист с английского и арабского, в последние годы театровед, литературовед.

Дима Фейгин, самый молодой, но очень талантливый социолог. Английский, французский, испанский – свободно. Написал книгу, которая вышла в Америке и Германии, но пока кроме неприятностей ничего за неё не получил. Деньги зарабатывал частными уроками. Теперь книга обязательно выйдет у нас. А Дима уже пишет новую.

Олеся Жгутикова – лучший бухгалтер в Москве. Научит кого угодно минимизировать все налоги, не нарушив ни одного закона.

Пётр Михайлович Глотков – отставной полковник, классный водитель, незаменимый хозяйственник.

Жора Грумкин – отставной автогонщик и просто бог в авторемонтном деле.

Павел Зольде – художник-оформитель, художник-дизайнер, художник-полиграфист, в общем, художник на все руки. Живописью тоже не брезгует.

Маша Биндер – душа фирмы, женщина, способная вести за собой даже в горящую избу и остановить на скаку не то что коня, а и самого секретаря райкома. По образованию физик, но любим мы её не за это.

Юра Шварцман – кандидат химических наук, бывший начальник отдела в НИИ, с детства имел пристрастие к торговле и вот теперь получил возможность самовыражаться в роли коммерческого директора.

Иван Иванович Чернухин – ветеран советской журналистики, главный редактор и ответсекретарь многих-многих изданий. Последнее место работы – «Наука и время».

Женя Лисицкая – сто двадцать слов в минуту. На машинке. В разговоре – гораздо больше.

Вася Горошкин – сто девяносто семь рост, сто тридцать пять вес, профессиональный телохранитель, майор в отставке. Нужна нам, в конце концов, своя служба безопасности?

Лазарь Ефимович Плавник – математик, известный правозащитник, член «Хельсинкской группы».

Гарик Сойкин – заведующий производством одной из типографий. Главный наш консультант по издательству и полиграфии. Вот купим свою типографию – сделаем его директором.

Леонид Моисеевич Гроссберг – самый знаменитый адвокат Восточного полушария, крестный отец нашей Группы.

Илона Ручинская и Лида Кубасова – просто замечательные и во всех отношениях талантливые девушки.

Потом пили чай и даже немножко с коньячком, ели бутерброды, приготовленные действительно талантливыми во всех отношениях девушками, и Гастон, поглощая вкуснейшую баночную ветчину, приговаривал:

– Своевременный приём калорийной пищи – это, между прочим, один из основных аспектов проблемы выживания.

А ему, дурачась, кричали:

– Гастон! Пожалуйста, ещё чаю! Гастон!

Звучало как «гарсон», и все смеялись, Гастон сам смеялся, хоть и был для них начальником. Вот такие тут нравы.

Травили анекдоты вперемежку с обсуждением в кулуарах серьёзных деловых вопросов, комментировали очень солидно, со знанием многих недоступных прессе подробностей последние политические события. Здорово было. У Давида возникало ощущение, что всю эту безумно разношёрстную, но в чём-то главном удивительно спаянную компанию он знает очень-очень давно.

Он вписался в «Группу спасения мира» так, будто сам её придумал.

Весь остаток мая и июнь Давид крутился, как бобик, на благо родной организации. Оформленный на должность, обозначенную в штатном расписании красивыми словами «менеджер по маркетингу», непосредственно исследованием рынка он, конечно, не занимался. Не до рынка было в то время. Давид как молодой и ретивый занимался всем сразу: выбивал мебель и оргтехнику для офиса; открывал рублёвые и валютные счета в банках; регистрировал печать  – в РУВД, товарный знак – в Патентном институте, а разрешение на издательскую деятельность – в Госкомпечати; возил на подпись бесконечные бумаги в райком, райисполком и даже в Моссовет. На сон и еду времени оставалось негусто, вечера проходили в непрерывных телефонных созвонках, но и это не раздражало – наоборот, нравилось.

В конце месяца Давид получил зарплату, расписавшись за неё в ведомости. Почти тысячу(!) рублей чистыми. Такие деньги он мог бы делать разве что уйдя в борзые кооператоры – на пирожках или майках, но там ещё и рэкету отдай, а здесь все культурно, спокойно, под надёжной опекой.

И вот теперь Геля пригласил к себе домой.

– Приезжай, – сказал, – часикам к девяти. Поговорим о важном.

И объяснил, как идти от метро.

«Москвич» был у Давида опять в полуразобранном состоянии, но какое, к черту, метро! Он взял «тачку» – фигли-мигли с такой-то зарплатой! У Щербаковской попросил тормознуть, там ларьки неплохие, и купил за сумасшедшие деньги бутылку настоящего итальянского сухого и пачку «Салема», а потом, совершенно не торопясь отпускать водителя, несколько раз выходил из машины, чтобы разобраться, к тому ли дому подрулили.

Геля жил на Звёздном бульваре. И это было символично. На шестнадцатом этаже – тоже символично: поближе к звёздам. С балкона, куда они то и дело выходили покурить, открывался роскошный, почти космический вид на Москву с ирреально красивой, подсвеченной в ночи Останкинской телебашней в центре пейзажа. Непривычно огромная, близкая, вся в красных точках неоновых огоньков – не башня, а прямо ракета на старте. Дух захватывало.

Геля встретил как родного. Жена его Фира, маленькая изящная брюнетка, оказалась очень милой и приветливой женщиной. Двое сыновей, Толик, четырнадцати лет, с джойстиком компьютерной игры в руках и восьмилетний Миша с хомяком по кличке Чудик, вежливо поздоровавшись, удалились в дебри большой квартиры. А ещё Давида встретили книги, великое множество книг, уже давно не умещавшихся ни в какие полки и шкафы.

В гостиной поразил воображение гигантский «Сони Супертринитрон», по тем временам настоящая экзотика. Давид не удержался, полюбопытствовал:

– Сколько?

Геля стыдливо улыбнулся и сказал шепотом:

– Двадцать.

Грех, мол, такие деньги на себя тратить, но, с другой стороны, куда ж их девать?

Давид прикинул, что ему ещё рановато о таком телевизоре мечтать, но если учесть, как он рванул со старта... Чем чёрт не шутит, через годок-другой...

– Ну вот скажи, как тебе вообще наша Группа? – начал Геля свой разговор о важном, при этом неторопливо, основательно, с уважением размещая в мягком глубоком кресле собственное грузное тело.

– Вообще – здорово, – честно признался Давид. – Я и не ожидал, что так приятно будет работать.

На самом деле ожидал, ну да ладно, фраза все равно искренняя получилась.

Геля, довольный, улыбался.

– Лично я всегда мечтал создать коллектив единомышленников, которым приятно работать друг с другом, и чтобы одновременно была возможность всем хорошие деньги платить.

– Тебе это удалось, Геля. Правда.

Вообще разговор совершенно кретинический, но вот диво – он их обоих устраивает!

– Ну, скажи, ведь действительно получилась организация нового типа. Да?

– Ну, конечно, Геля. Мне кажется, по этому поводу стоит... Извини, я чуть не забыл.

Давид метнулся к своей сумке, выудил красивую длинную бутыль.

– А давай без этого, – со странным выражением попросил Геля.

– Почему? – простодушно поинтересовался Давид.

И Геля стал разливаться:

– Ну, понимаешь, ещё рано. У нас ведь сейчас самая работа. Обедаем ночью, спать некогда. Я читать перестал, пишу одни договоры, сметы, калькуляции. Отдохнуть мечтаю, но нельзя. Сейчас – нельзя. Бешеный ритм. А алкоголь расслабляет. Выбивает из ритма сразу. Понимаешь? Вот закончим важный этап работы (я даже сейчас объясню, какой), и тогда – конечно, тогда – обязательно. Устроим праздник. А сейчас – не. Ладно? Сейчас не надо.

– Господи! – выдохнул Давид. – Да, разумеется. Это я так. Конечно, ты прав. Работа есть работа. Я тоже, когда пишу, ни грамма, ни капли. Конечно, ты прав, – повторял он уже из прихожей, убирая пузырь обратно.

«Идиот! – подумалось вдруг. – Кто ж так делает? Надо было на столе оставить».

Но извлекать бутылку второй раз было бы уже слишком, и, чтобы замять возникшую неловкость, Давид очень кстати вспомнил про толстый журнал со своей самой главной статьей, который принёс сегодня, чтобы подписать Геле на память. В ответ Геля оставил ему автограф на своей книжке. Оказывается, это Наст под псевдонимом В. Сугробов писал увлекательные футурологические фантазии. Давиду они пару раз попадались  – по транспорту, по связи, а эта, новая, называлась «Архитектура двадцать первого века».

Давид написал: «Геле Насту от автора – с надеждой в самом ближайшем будущем тоже подарить свою книгу». Этакий тонкий намёк, мол, помоги издаться. Геля выдал формулировку более обтекаемую: «Давиду – дружески и с обоюдными надеждами». Слово «надежда» трогательно совпало в обеих надписях, в общем, это была идиллическая сцена, оставалось только прослезиться. И чтобы сменить тему, Давид спросил:

– А ты Игоря Бергмана знаешь?

– Лично – нет, а так – разумеется. Очень уважаю этого человека. Говорят, он собрался уезжать.

– Да, – подтвердил Давид. – Но самое удивительное, что он тоже Посвящённый.

Геля как будто вздрогнул (а может, показалось), во всяком случае, смотрел он на Давида странно.

– Нет, правда, – словно начал оправдываться Давид. – Ведь я-то с ним хорошо знаком.

Но желание подробно рассказывать о Владыке уже пропало, слишком странная была реакция. Чёрт их разберёт, этих Посвящённых. Конечно, Геля должен знать, что Бергман – Владыка. Может, между ними какие-то старые счёты?

– Мне просто казалось, – Давид окончательно смешался, – ну, показалось... что это очень важно, что все мы Посвящённые...

– Видишь ли, Дейв, – Геля уже вернулся в свое нормальное состояние, снова был улыбчивым и вальяжным. – У нас ведь не все Посвящённые. Надеюсь, ты уже понял это. И лично мне думается, что это не главное. Как ты считаешь?

– Конечно, конечно, – снова поспешил согласиться Давид. – Игорь Альфредович о том же самом мне говорил. Когда делаешь большое и чистое дело, главное – окружить себя порядочными людьми, а Посвящённые... ведь там же Закон Случайных Чисел.

– Ну, разумеется, вот ты и понял меня, пойдём покурим, а ведь мы, Дейв, очень большое дело затеяли...

На балконе почти не видели лиц друг друга, но разговор пошёл как-то особенно хорошо.

– На самом деле невероятно трудно искать людей в свою команду, – объяснял Геля. – Бывает и умный, и талантливый, и знающий, а копнёшь поглубже – он, так называемый, патриот, первым делом выясняет, сколько процентов еврейской крови у твоей жены или у тебя самого.

– Во мне четверть, – зачем-то сообщил Давид, хотя это было и не совсем так.

– Я-то по нулям, – улыбнулся Геля, – в роду одни хохлы, насколько хватает глаз, но Фира, Эсфирь – чистокровная, хоть и из Ташкента. Слышал, кстати, что там делается?

– Что, и там тоже?

– Ну конечно, буквально расстрелы мирных демонстраций. Фира к сестре ездила...

Давид поймал себя на том, что про Ташкент уже не слушает. Это была какая-то лишняя информация. Перегруз. «Еврейский вопрос» занимал его сейчас намного сильнее. Вдруг подумалось – и было это как откровение, – что из десятка людей, создавших ГСМ и составляющих костяк группы, семь или восемь – евреи. Да что там! У них даже водитель еврей. Но если подумать, кому ещё можно доверять сегодня? Прав Бергман: идеи сионизма слишком тесно переплелись у нас с борьбой за свободу, и это особенно остро чувствуешь сейчас, в девяностом, когда ещё свежи воспоминания и о гнусном письме семидесяти четырех в «Литературной России», и о страшных антисемитских выкриках этого несчастного идиота Осташвили в Большом зале ЦДЛ, сейчас, когда борьба с пресловутой «Памятью», почти открыто поддержанной коммунистической властью, ещё в самом разгаре. Вот ведь сволочи, патриоты грёбаные! Заставили-таки и нас, как при Гитлере, рассуждать о чистоте крови в процентах и набирать людей на работу по национальному признаку. Заставили, сволочи.

– ...и между прочим, нужна ещё одна девочка, – услышал вдруг Давид, – с образованием, конечно, но молодая, бойкая, вроде Илоны и Лиды. А главное, она должна быть из своих. Я сейчас всех своих и спрашиваю.

– Есть такая девочка! – выпалил Давид, и получилось торжественно, как у Ильича (До чего ж замусорены мозги этими цитатами!) – Геля даже рассмеялся.

А он, естественно, подумал о Климовой, наполовину армянке. Дура, конечно, зато Посвящённая и уж вне всяких сомнений – своя. Даже национальность почти подходит. (Бородатый анекдот: «Берегите евреев», – словно в бреду говорит умирающий старый армянин. Все в недоумении, а он повторяет: «Берегите евреев. Их перебьют – за нас возьмутся».) Вот чёрт! О чём же он думает, в самом деле?

Рассказал об Алке. Геля велел приводить и знакомить. И наконец, поведал об идее учреждения Международного Фонда ГСМ и о существенном расширении структуры организации в связи с этим. Создание Международного Фонда планировалось как первый шаг, а дальше – постоянное представительство ГСМ где-нибудь в Швейцарии или Австрии, наконец, целая сеть филиалов по всему миру, и вот уже мы – граждане Вселенной.

– Это важно, – объяснял Геля, – дело, которое мы задумали, представляет ценность для всего человечества, и мы не можем позволить себе быть зависимыми от причуд и произвола властей в одной отдельно взятой стране, даже такой, как Советский Союз. Наша работа по выживанию не должна останавливаться. И потом – давай будем честными перед собой, – если здесь действительно начнётся что-то страшное, пусть у нас хотя бы будет куда уехать. Подумаем о конкретных людях, подумаем о детях, в конце концов.

У Давида не было детей, но перспектива переселения в Швейцарию выглядела заманчиво, да и оправдание для эмиграции Геля придумал красивое. Оправдание, достойное таких людей, как они.

Ну а пока требовалось делать всё последовательно: умножение капитала, разветвление структуры, учреждение Фонда.

Вот почему люди так остро понадобились.

– Документы по Фонду к концу недели Гроссберг должен подготовить, – заканчивал Геля эту тему, – тогда и почитаешь, а сейчас вот что...

Они уже попили чаю и снова вышли на балкон. Сделалось совсем темно, окна в домах горели через два на третье, и только инфернально красноватый шпиль телебашни все так же упрямо пронзал низкие облака.

– Мы тут с Гастоном посоветовались. Нам нравится, как ты взялся за работу. Решили поставить тебя директором Финансовой компании ГСМ с правом первой подписи в банке. Помнишь, непосредственно ты и регистрировал финкомпанию как самостоятельную юридическую единицу. Вот и принимай дела.

Давид обалдел.

– Геля! Ты что? Ну, я, конечно, экономист, да... но ведь в финансах ни уха ни рыла.

– А кто в них ухо? Кто в них рыло? – улыбнулся Геля. – Думаешь, товарищ Геращенко что-нибудь смыслит в современной финансовой системе? Да в этой стране её всё равно надо создавать с нуля. Вот смотри.

Геля решительно вернулся в комнату, взял чистый лист, ручку и за десять минут изобразил с минимальными комментариями очень простую и точную схему организации нормального коммерческого банка и принципов его взаимодействия с Минфином и Центробанком страны.

– Вот. Америку открывать не надо. Всё это известно, а меня, слава Богу, кое-чему успели научить за границей. Держи для начала. – Он протянул Давиду листок. – А литературой мы тебя обеспечим. Не боги горшки обжигают. Справишься. Я знаю.

– Спасибо, Геля.

– Тебе спасибо. Мне в самом деле приятно, что есть на кого опереться. Штат у тебя будет пока небольшой, а вот окладик раза в два подымем...

Уезжал он тоже на такси, потому что никакой другой транспорт уже не работал. Уезжал и думал: а удалось ли поговорить о важном? Удалось. Ещё как! Но только он так и не понял, что было самым важным для Гели. Для Давида – конечно, последнее. Чего греха таить. Он – и вдруг директор! Это было столь невероятно, что на какое-то время заслонило всё вокруг. Радость распирала его, он даже начал таксисту рассказывать про ГСМ. Но путь был коротким, по ночной-то Москве, и рассказать он успел немного. А так хотелось поделиться хоть с кем-нибудь, так было грустно возвращаться в пустую квартиру!..

У двери (у его двери!) стояла эффектная длинноногая девица с пышной прической. Черты её лица были далеки от мировых стандартов красоты, но глаза с поволокой, большой чувственный рот, высокая грудь под облегающей кофточкой, очень короткая юбка, очень высокие каблуки – в общем, профессиональная обольстительница. Так он решил в своём восторженном состоянии. А девица спросила:

– Вы – Давид Маревич?

– Я.

– Ну слава Богу. Вам конверт очень важный из Симферополя от Зямы Ройфмана.

– А вы что, такой специальный ночной почтальон? – улыбнулся Давид. – Мне следует где-нибудь расписаться?

– Нет, – ответила она серьёзно. – Я сестра Зямы. И расписываться нигде не надо. Пока. Мне пора.

– Да вы что?! – Давид схватил её за руку, потому что сестра Зямы, действительно, сделала шаг в сторону лестницы. – Вы с ума сошли! Куда можно идти в такое время? Два часа ночи.

– Домой. Я тут совсем недалеко живу.

– Какая разница! Это невозможно! Как вас зовут?

– Марина.

– Мариночка! – торжественно объявил Давид. – Как директор Финансовой компании ГСМ я официально приглашаю вас немедленно отметить мое вступление в должность.

Вот когда пригодилась бутылка итальянского вина! И коньяк, который оставался дома. Марина, он уже слышал про неё, только не был знаком, работала на студии имени Горького ассистентом режиссера и, когда было нужно, помогала брату, официальному представителю «ГСМ» в Крыму, передавать с проводниками поездов всякие важные документы, благо жила недалеко от Курского вокзала. Марина была уже в третий и явно не последний раз замужем, образ жизни вела богемный, и для неё пропилить на такси в два часа ночи по Бульварному кольцу от Никитских ворот до Покровских действительно не представлялось проблемой, а не поймает тачку, так и пешком рвануть через центр можно. (Откуда на Красной площади хулиганы? Там одни менты.) Про Давида ей Геля сказал, что вот-вот будет дома, потому что уже ушёл, а она у подруги сидела, только оттуда пора было сваливать, там люди не такие – им с утра на работу, – вот она и решила под дверью подождать, конверт-то на самом деле важный.

А конверт был действительно эпохального содержания – нотариально подтверждённое заявление какого-то шведского гуманиста с мировым именем, отдыхавшего в Ливадии и заарканенного Ройфманом, – иностранец требовался позарез Фонду СМ для регистрации документов. Очень важный конверт.

Но ещё важнее – высокие бокалы с золотистым итальянским чудом, и быстро сотворённый умелыми женскими руками вкусный салатик, и рюмка хорошего коньяку, и глаза с поволокой, и быстрые, тонкие, нежные пальцы, и большие чувственные губы, он и не представлял, что губами (и зубами!) можно делать такое. Боже, какой восторг, или ему просто очень-очень одиноко, и не надо никаких Групп, никакого спасения мира, никаких Посвящённых не надо, нужно только простое человеческое тепло, уют, забота, ласка...

Утром стало предельно ясно, что для уюта, заботы и ласки Марина подходит меньше всего. В девять её разбудил звонком режиссёр. (Когда успела дать телефон? Впрочем, ночью звонила куда-то, это точно.) И Марина, матерясь, едва успела принять душ, допить из горла остатки сухого, смешав с последней каплей коньяка, глотнуть кофе и накраситься. Тут во дворе и засигналил студийный «рафик».

И всё-таки она поселилась у Давида. Только позже, уже почти зимой. А сейчас, допивая кофе на вновь опустевшей холостяцкой кухне, он вдруг вспомнил, как уже перед самым сном, часов в пять или шесть, потянулся в карман пиджака за сигаретами – себе и ей, а пиджак был не то чтобы повешен, а скорее скомкан, но на спинке кресла, поэтому из кармана вместо сигарет сначала выпал «макаров». И какого чёрта он таскал оружие с собой? Ах да! Они же с утра ездили за город смотреть землю под строительство коттеджей, и Давиду взбрело в голову проверить исправность пистолета на природе. Случая не представилось, а потом домой заехать было некогда, вот и проносил весь день за пазухой.

– Ой, дай посмотреть! – восхищенно прошептала Марина. – Настоящий?

– На, посмотри.

– Дейв, это ты – народный еврей СССР? – Марина поглаживала пальцем гравировку.

– Я, – почти не соврал Давид.

Ему было ужасно неохота объяснять сейчас, откуда взялось такое звание.

– Похож, – констатировала Марина и, затушив в пепельнице половину сигареты, добавила:

– Давай спать.

<< Назад - Далее >>

Вернуться к Выпуску "ДИАЛОГ-30" >>