Главная > "ДИАЛОГ-30" (Том 1) > Владимир МОЩЕНКО (продолжение)

ВРЕМЯ МАРТОВСКИХ ИД

                Риветте Островской, которая сберегла                                     

               это стихотворение.

Март, капелью, как в бубен, ударь,

Чаадаевским стань изреченьем.

Как тебе удалось, чтобы царь

Подписался под тем отреченьем?

Ну и Дно… Заложило в ушах.

За вокзалом дымятся овраги.

Вот и всё. И коснулся обшлаг

Самой дикой на свете бумаги.

Он оставил уютный вагон.

Снял, как перед молитвой, фуражку.

Это он! Ну, конечно же, он

В том подвале… и грудь нараспашку!

Но откуда-то чудится звон.

Может, церковь? Спаси и помилуй.

Он отрёкся. Он был вознесён

Удушающей, дьявольской силой.

Чей-то говор: «Авось не помрём».

Это ветер откуда-то дунул.

И путеец прошёл с фонарём.

А чтоб вздрогнуть – так и не подумал.

НЕ ПОМЫСЛИТЬ, что будет потом...

Тою ночью совсем не царица,

А какой-то Ипатьевский Дом

Отречённому в страхе приснится.

Сырость всё под шинель норовит.

Пахнет крепким берёзовым чаем,

Пахнет временем мартовских ид…

Мы уже ничего не прощаем.

Мы забудем эзопов язык,

В стол отныне не спрячем ни слова.

Это март. Это всё – напрямик.

Чует лёд приближение слома.

КОНЧИЛАСЬ ЗИМА…

Ледоход – и траурная медь!

Приторный и чёрный ветер дунул…

«Кончилась зима – и умереть…

Господи, помилуй!» – ты подумал.

В небо с рельсов ринулись грачи,

Опасаясь грохота и дрожи.

И слепили серебром ручьи,

Блеском даже с молниями схожи.

Электрички, на сто вёрст гудя,

Проносились, отвергая жалость,

В лужах от вчерашнего дождя

Зеленью вагонов отражаясь.

Пели птицы мощно и взахлёб.

Лаяли щенята в чьих-то сенцах.

Рядом проносили красный гроб,

Чтобы опустить на полотенцах.

Шапку снял и пот отёр со лба.

Подсмотрел, что было полвторого.

И ещё отметил, что труба

В общем-то, к печали не готова.

Переделкино. Кордова.

2002. 2024

МАЛЬЧИК ПЛЯШЕТ

ПОД ДОЖДЁМ

                               Эм. ФЕЙГИНУ

Мальчишкой быть. Кричать: «Ура!»

Попав в объятья дождевые,

Как будто это всё – впервые.

Танцуй! Закончилась жара.

В Тбилиси старом дождь идёт

Который день. Июль пристыжен.

И звон монет, и звон булыжин.

Бегут ручьи за поворот,

Туда, к Сионскому собору,

К зарешечённому окну.

Я твой должник. Я долг верну.

Тут в детство впасть, пожалуй, впору.

И мне теперь тринадцать лет.

Грохочет гром – а я не глохну,

Я молнию схвачу – не охну.

Я мокну, я полураздет.

Пусть хлещет ливень утром ранним,

Пусть он загнал в подъезд мушу.

А я наивен, я пляшу:

Я не убит ещё, не ранен.

Так, может, в хашную пойдём,

Так, может, ты меня уважишь

И там, за столиком расскажешь,

Как мальчик пляшет под дождём.

ДАНИИЛУ ЧКОНИЯ

Друг мой, Даня, гамарджоба!

Серный запах Ортачал!

Мы с тобой – тбилисцы оба,

Оттого и заскучал.

Цыбулевский Шура снится –

Послелагерный, в хмелю…

Зурначей припомни лица.

Вот чью музыку люблю.

Там Ладо Гудиашвили

С Пиросмани пил вино,

Что-то полночью решили, –

Весь Тбилиси – заодно?!.

Что мне Вена или Ницца!

Мне, наверно, как тебе,

Дезертирский рынок снится –

Это значит Дидубе.

Там не выветриться киндзе…

Лучший мой роман – вчерне.

Выйду к Спуску Элбакидзе –

Льются слёзы по стене.

Даже в стужу. Как когда-то.

Сердце рвётся сквозь гранит.

Это память виновата:

Слёзы юности хранит.

ВДАЛИ ОТ ТАМАНИ,

В ГОРАХ

          «Ямщик остановил усталую тройку…»

                                          М. ЛЕРМОНТОВ. «Тамань»

Слова сама Природа лепит,

Как снег – весь этот перевал.

Но не дай Бог, чтоб детский лепет

Твоей строкой повелевал.

Владыка здесь – не высь, а бездна,

Из света переход во тьму.

Здесь даже вечность – безвозмездна.

Да кто – про это? И к чему?

В столетья скручена минута.

Ущелья. Вековечный лёд.

И вдруг в пейзаж вкатилась круто

Кибитка. И шинель – вразлёт.

Вразлёт – вся жизнь. На грани риска.

Сойдётся с кем-то – обожжёт.

Мальчишка! Гибель слишком близко.

И конь не зря тревожно ржёт.

И профиль девичий в тумане –

Или в слезинке на щеке.

Не нужно думать о Тамани,

О тройке той, о ямщике.

Да вот же он, певец Дарьяла!

Да и Максимыч рядом с ним…

Кибитка взвизгнула. Пропала.

И звон в ушах необъясним.

ДЕВЯТЬ СТРОЧЕК    

           (О Париже. И P.S.)      

Была поэма – девять лет назад.

Твои стихи. И Люксембургский сад,

Квартал Латинский, где всю ночь не спят.

Ещё нет листьев и уже нет почек.

Парижская весна без проволочек.

Губительна она для одиночек.

Кто виноват? Да я и виноват.

Была поэма девять лет назад.

А что осталось? Только девять строчек.

P.S.

Э, память своенравная,

шалишь!

Велик Париж

для моего рассказа.

А где Бланшар?

Его картины крыш?

А без Флобера –

разве есть Париж?

Немного солнца где?

И Франсуаза?

Не разгоняйся, память!

Да постой!

Здесь торопливость может выйти боком.

Ну приглядись:

вот Алексей Толстой,

Вот Мережковский,

Гиппиус,

Набоков,

Идущие в молчании глубоком.

Молчание – 

не творческий застой.

Их макинтоши,

тросточки,

пенсне…

У каждого –

давным-давно свой почерк.

Вот Сент-Шапель.

Вот Мулен Ружа очерк.

Но – я недаром здесь.

И о весне:

Ещё нет листьев,

и уже нет почек!

Даниил ЧКОНИЯ (Россия – Германия).   ЛИРИК ДО МОЗГА КОСТЕЙ. Эссе

Отмечая внешнюю простоту и ясность стиха у этого автора, я подчеркивал уверенность в том, что вдумчивый читатель, без сомнения, «проходит» дальше и глубже этой внешней простоты, воспринимая непредсказуемую природу поэтической речи автора:

Пели птицы мощно и взахлеб,
Лаяли щенята в чьих-то сенцах.
Рядом проносили красный гроб,
Чтобы опустить на полотенцах.
 
Шапку снял, и пот отер со лба.
Подсмотрел, что было полвторого.
И еще отметил, что труба
В общем-то к печали не готова.

Это умение передать простыми средствами психологическое состояние героя стихотворного сюжета (трубача похоронного оркестра) как раз и образует непростую ткань внешне простого стихотворного высказывания. Поэту свойственны эти переходы, перечисления деталей, включения прямой – в том числе диалогичной – речи, сопрягающие земное, житейское с содержательным образом вселенского масштаба, к счастью не переходящим в велеречивый пафос. Мощенко – лирик до мозга костей, хотя его сюжеты – своего рода повести в стихах – его циклы, поэмы, длинные стихотворения могут наводить на мысль, что автор – эпический рассказчик. Однако стихотворный «поток сознания» со всеми этими мощенковскими «переключениями» все ставит на свои места – перед нами лирика, экспрессивная, динамичная, дышащая неподдельным темпераментом поэта:

Да, это губы.
Хорошо: уста!
Да, без тебя я ничего не стою.
Вчера земля была еще пуста,
И Божий Дух носился над водою.
 
А ты все: хмель да хмель…
Нет: виноград!
Пора бы лечь?
Ну что с тобой – не время.
Дрожишь?
Не бойся.
То ползучий гад.
Он вечно там, где закипает семя.

Мощенко настаивает на том, что его творчество «растет из неведомого сора», порой кажется, будто он почти кокетничает, потому что не может не сознавать, какова природа его мировидения, отраженного в стихах. Позволю себе предположить, что это рефлективная защита от грубого, поверхностно-высокомерного взгляда на его поэтику. Скромность паче гордости? Может, и так. А скорее, вопреки всем рассуждениям, убежденность в том, что жизнь в любых ее проявлениях – повод для художественного отображения ее.

<< Назад - Далее >>

Вернуться к Выпуску "ДИАЛОГ-30" >>