Главная > "ДИАЛОГ-30" (Том 1) > Виктория ОРТИ

Виктория ОРТИ (Израиль) 

Писатель, поэт, более тридцати лет работающая в литературе. Книги и эссе публиковались в Израиле, России, США и Германии, а также переводились на французский и английский языки, в том числе в издательстве Университета Сорбонна. Долгие годы руководила творческой мастерской «Среда Обетованная» в израильском городе Беэр-Шева.  

Автор и создатель нескольких медийных проектов на русском, английском, иврите.  

Живу в городе Гиватаим, Израиль.

***

Я люблю и само издание, и издателей «ДИАЛОГА».  

«ДИАЛОГ» это дом, в котором переплетаются культуры, воспоминания, голоса наших предков…  Вовсе не простое издание и сборник хорошей литературы.  В этом доме есть люди, без которых ничего бы не получилось, ведь каждое слово, каждое эссе, каждую строчку они воспринимают как дар, как бесценную частицу культурного диалога.  

«ДИАЛОГ» – не только бумага, это живое пространство, где слышны голоса, чувства, память. Это место, куда хочется приходить, читать, думать, чувствовать, быть частью чего-то большего, чем просто журнал. 

Спасибо вам, дорогие создатели «ДИАЛОГА». Спасибо за вашу дружбу, за подаренное вами вдохновение, за вашу надежду на то, что в мире не убудут важные временные ценности.  

Лехаим! С юбилеем! 

ОВЦА С БАНТИКОМ НА БИБЛЕЙСКОЙ ШКУРЕ

  А знания эти невероятно глубоки, и не каждый разум способен их вынести. И об этом сказал Шломо, в мудрости своей: 

«[шерсть] овец для одеяния твоего» (Мишлей 26:27),и так объяснили мудрецы это иносказание: знания о горниле¹ мира будут одеянием твоим, то есть лично «твоим», для тебя одного, и не преподавай их многим.

…В эту секунду я поняла, что секунды отменяются и время вместе с ними. Дотронулась до лба костяшками тёплых пальцев – температура была среднечеловеческой, но время ушло от меня навсегда. Оно переселилось в ноль и потекло по орбите, спокойно и безмятежно. Эта орбита была тютелька-в-тютельку схожа с буквой О в слове БОГ, поди разбери теперь – цифра это или буква… А мне ещё предстояло вытянуть некую линию – туда, к Горизонту, и брести по ней, считывая события… до скончания дней моих, до скончания, которое я сама определила – ровно через сорок два года, пять месяцев, восемь дней, двенадцать часов и столько же секунд. А день и час я не знаю – лень считать, да и нельзя человеку знать час своей смерти… Впрочем, и это теперь абстрактная глупость, не имеющая смысла.

Ну, что ж, значит надо начинать подсчитывать дебет и кредит или кредит и дебет, какая разница, всё одно – орбита нуля стерпит незначительные изменения моей бухгалтерии.

Самое страшное заключалось в том, что Древо Познания оказалось всего лишь множеством ответов на вопрос ДА-НЕТ, бесконечным ветвлением с бесконечной целью. О, эти капилляры, покрывающие тело моей Вселенной, питающие единый организм, как страшно мне повредить их, как невозможно мне обойтись без них. Подобно Адаму и Еве, надкусившим плод, ухожу и я, согбенная, из моего Эдема, ибо впереди теперь одна лишь бесконечная Дорога, а на обочине растут тамариски, тамариски, тамариски, впиваются корнями в землю, жадные корни впитывают воду, втягивают и питают кряжистые тела. Вечные деревья, метафоры на фоне нежной пустыни, просыпающейся и засыпающей одномоментно. Ворчливо оглядывая прошлое (все эти века и бури в стакане), улыбаюсь одному лишь будущему, его-то никто не сможет переиначить. До поры до времени.

Разевая глупый и бессмысленный рот и зная, что мыслью надо бы, мыслью… кричу я вам, песчаные холмы пустыни Негев: ееесмь, я ееесмь, я бууууду, яяяяя, и пришлая бедуинка метит в меня чёрной стрелкой, подведённой над глазом, а овцы её покорно приникают нежными мордами к телу пустыни, ведь стебли молодой травы упорно прорастают и здесь – навстречу тёплым овечьим языкам.

Пища земная и пища небесная дарованы мне при рождении, спасибо Тебе. Прости меня за это вечное желание понять Тебя. Любви и боязни было бы достаточно, но… окинув голубым оком мир Твой, поняла и я нечто такое, о чём рассказывать нельзя, ведь каждый должен пройти путь познания, посадить и любовно выпестовать своё Древо. Иначе пустыня так и останется пустыней. 

И все мы, подобно библейским стадам, будем выхватывать тонкие травинки, выглядывающие из-под корней тамариска, и с тоской вспоминать ветвистую крону над головами, утерянную навсегда.

1 

Надо бы начать сюжет, ведь не бывает долгого рассказа просто так. Хотя – кто знает, просто так или просто на века пишутся рассказы? И кто их читает, и куда они уходят – буква за буквой? Самая первая книга тоже ушла – буква за буквой, и мир наш заиграл, запел, защебетал, закричал, закрутился. 

Нам на радость. Хотя и попадаются дислективные гении, не умеющие и не могущие прочесть Книгу Бытия… оттого-то Зло и не переводится.

Утро овцы библейской начиналось неизменным поиском квинтэссенции бытия. В голове кавардак, квартира неприбрана, муж не оприходован… но – квинтэссенция бытия не терпит суеты. Вот так и жила, с этой, ускользающей и изменчивой квинтессэнцией, хотя и написать-то её без ошибки невозможно. 

У неё было долгое и странное имя, впрочем, тем лучше – можно подолгу перекатывать его во рту, а я обожаю перекатывать слова. Берёшь слово. Кисло-сладкое, к примеру – «плащик», и начинаешь его перекатывать во рту, оно и меняется вместе со вкусом, появляются горький «плацдарм», меловые «плацента» с «плацебо», ну, там ещё «паяц» и с ним «поц», чей вкус не обозначен. Так вот, мою героиню звали Эмануэла, но я сокращу это сочетание гласно-губно-альвиольных звуков до простого и понятного имени, схожего с вдохом-выдохом имени Эма.

Я уже рассказывала про Вирсавию. Когда-то и где-то, кому-то и зачем-то. Но повторю для остальных: Вирсавия – город, место, скопище библейского люда. В отличие от Вавилона, Вирсавия нежна и податлива, неприхотлива и незаносчива. Поэтому и будущее у неё получше. Я уж не говорю о прошлом. А в настоящем прижилась и я, вместе со всем своим выводком, ягнятами из яслей моих, бараном из стада моего, оралом вместо меча, котом вместе с собакой. А я при них – в роли овцы с бантиком на библейской шкуре. Я не хочу звенеть колокольчиком, не корова поди, вот бантик – самое то. А когда придёт пастырь – хотя он и задерживается – то ему и решать, чем меня метить: колокольчиком, бантиком или раскалённым клеймом. Я-то рассчитываю на бантик, но нельзя зарекаться, нельзя. В конце-концов, на перечень обиженных мною уходит больше минуты, а это уже серьёзно. Но вот обидевших меня намного меньше… запах палёной шкуры не так уж утопичен, ой мне. Но я жду пастыря истово и беспрекословно, книги с рассказами о нём лежат передо мной денно и нощно – протяни руку, и вот он, плач Иеремии, вот он степенный сказ Исайи, вот он Даниэль…

На бывшем Авраамовом стойбище паслись всякие-разные овцы. И моя героиня – девушка бальзаковского возраста. Глаза и шея Эмы стоят отдельного рассказа, а для того, чтобы не вдаваться в подробности, скажу одно – выдающиеся. Самая прелестная нервная улыбка на свете принадлежала именно ей. Две подруги паслись рядом с ней на библейском выгоне: Граси, радушная Граси, чья речь тороплива и непреложна, руки её покрыты жгучим волосом, брови мощны, бока круты, и Номи, нежная до неприличия Номи. Граси обожала готовку и вечно сидела на диете. А Номи была Блондинкой с голубым ангельским плеском кругловатых глаз, робкими запястьями, с чуть слышными гласными звуками, вспархивающими с губ, окаймлённых сиреневой помадой. При них состоял Йоська – копия Иосифа при фараоне, столь же щедрый, мудрый, нежный, добрый и чуток опасный для окружающих. В нередкие минуты увядания Эминой улыбки и расцвета нервной дрожи в уголках губ Йоська приносил бутылочку лимонной водки, показывал Эме бутылочное горлышко, отгибая края непрозрачного пакета, и они переходили из прохладного офиса под сень тамариска. Тамариска, растущего испокон веков возле Авраамова стойбища, рядом с Авраамовым колодцем. Распивали лимонную на двоих, ведь Номи и Граси не догадывались о тайне, объединяющей их. Оба были детьми Вавилона, громадной державы, строившей покой и достаток на костях своих детей. Они сбежали вовремя: Вавилон только приглядывался к ним своим хищным оком, только поднимал свою железную пяту, только мечтал о телах, расплющенных тяжестью истукана… а Эма с Йоськой тю-тю, сделали ручкой, и Вавилон растаял, будто и не было его. Это и отмечали. Авраамов колодец поблескивал перед ними, паломники сменялись туристами, туристы уступали площадку горлопанам школьного замеса, тамариск пел песню об усталом кочевнике и долгом пути, а Эма с Йоськой всё втягивали бренными ноздрями жар полудня. 

Тут я вспомнила смуглые руки Сары и то, как она укачивала Ицхака – поколения наши покоились на руках её, покоились, покачиваясь, овеянные всё тем же жаром полудня…. 

Граси приехала из Аргентины, Йоська из Ирака, Номи из Польши, Эма – догадайтесь сами. И все собраны воедино под сень Авраамова тамариска. Для чего? Хороший вопрос. А для чего пришёл сюда Авраам, не знаете? Я знаю. Вот и мы – для того же. 

2 

Эме не везло на платоническую любовь. Она никогда не любила платонически. 

Разве что любовь к пионервожатому Ёжику, стриженому жрецу великой касты вожаков для будущих строителей непонятно чего. Ёжик был неприступен, белое рубище с кровавым подобием стяга подпирали кадык и скулы аскета. Он оглядывал рабов своих, поверженных на лагерные койки и смотрящих лагерные сны, прикрывал двери комнат и целовался с пионервожатой Юлией под осыпающейся акацией. Пионервожатая Юлия пыталась расслабить губы, но отчего-то только крепче сжимала их и отводила руку жреца от маленькой груди. А одна из рабынь рыдала из-за безысходной любви к Ёжику, рыдала, уткнувшись носом в сырую подушку и повторяя: милый, милый, милый, дорогой мой Ёжик. 

Да когда это было, ерундистика, чесслово, зато потом Эма никогда не любила платонически. 

Правда, однажды она попала в объятья некоему голландскому сионисту, сведшему её с ума одной лишь фразой «I wonna fuck you» и канувшему в неизвестность после ночи, исполненной такими долгими и протяжными охами, что даже восход не торопился проявиться, жалеючи. Три дня подряд Эма набирала мнимый номер, оставленный летучим голландцем на прощанье, билась головой о спинку кресла и огрызалась на всех проходящих и подходящих. 

И это прошло. 

А ковбой… Нет, еврей. Нет, Ковбойский Еврей… Скорее – Еврейский Ковбой, приехавший из штата Луизиана… И дело не в нём вовсе, а в квинтэссенции бытия, о которой Эма забыла подумать в то утро, ведь хамсин начал набирать свои обороты, а что может быть хуже тяжкой завесы, мешанины из песка и зноя, оседающей на пейзаже. Да ничего не может быть хуже, ничего. Разве что молочная пенка на чашке, хотя у пенки преимущество – она легко отбрасывается в сторону. Хамсин не отбросишь и не ополоснёшь. Дождь неминуем, но дождём распоряжаешься Ты, благословенный, не нам знать о минуте прощания с песчаным зубовным скрежетом… Хамсин схож со строкой Екклесиаста о суете сует, всё равно всё будет засыпано песком забвения, затем омыто дождём обновления, и снова песок… etc. 

Ах, ну её, эту квинтэссенцию бытия, ну её, ведь свихнусь я когда-нибудь, думаючи, и стану спокойной пациенткой дому для неспокойных духом, усядусь на скамейку под бугенвилией, вперю бессмысленный и беспощадный взор в небо, потемневшее из-за меня. Не лучше ли жить размеренной жизнью, обнимать детей своих, готовить пищу земную, отдавать мужу бренную плоть и сливаться с ним, мерно покачиваясь на волнах тихой страсти, не замечая багровеющую полоску посреди вымытого накануне окна. Ходить на работу, рассказывать милым людям вокруг про то, что мир неизменен, про болезни соседей и приятелей, про кушанья на свадьбах и поминках, про фасоны и формы, про что угодно, кроме этой самой квинтэссенции бытия. 

Но ковбой… как можно забыть про мир и его неисчислимые тайны, если к вам на работу заходит ковбой в лапсердаке, с пейсами, висящими из-под ортодоксально-ковбойской шляпы, остроносые сапоги начищены и взгляд так беспощадно резок, что синевой может сравниться с небом, омытым после хамсина. Ну, застываете вы и вглядываетесь в лицо этого ковбоя, до неприличия долго рассматривая контуры, проверяя чёткие, резцом выполненные морщины и обветренные губы – ветры каких гор овевали тебя и изломы каких скал оставили на тебе печать свою? – хочется спросить, но рот шепчет что-то невнятное. Эмин рот, не ваш, ведь всё это произошло с ней. Узнала в тот день про связь между зачатием Ицхака и стадом красных коров, пасущихся в дальнем углу мира сего под присмотром ковбоев в лапсердаках. Еврейский Ковбой рассказывал о Третьем Храме, о Машиахе, собирающемся в путь, о бедах – трясении земли и потопе, взрывах и болезнях, и о столпе Света, грядущем вослед. Эма слушала, поглядывая искоса, запретно любуясь чеканными чертами и солнечным лучом над его головой, а время застыло, давая ей передышку. Хамсин внезапно сменился дождём, хляби разверзлись, голоса грома рокотали в поднебесных краях что-то грозно-певучее. А Еврейский Ковбой хрустел сухариками из оранжевого пакетика, запивая хруст несладким кофе, и неторопливо, подробно описывал Эмино поведение при наступлении Конца Дней – шаг за шагом, секунду за секундой. Уходя, он не совсем по-ортодоксальному погладил Эму по голове, назвал мейделе² и попросил не забывать всего наговоренного, повторять каждый вечер, желательно перед сном. На вопрос Эмы но когда же? он ответил надо просто ждать, иначе чуда не случится. И дверь не хотела за ним закрываться, распахивалась ветром, жалобно и жадно умоляла о чём-то, речитативно выводя старым скрипучим голосом верни-ись, верни-ись, верни-ись.

3 

Эма приказала себе не вспоминать про рассказы ковбоя никогда и ни с кем, у неё и без этого было достаточно заморочек в жизни – один только Оболтус чего стоил… Он перепрыгнул через бар-мицву, вообразил себя вполне настоящим мужчинкой и портачил налево-направо, не замечая странного Эминого поглядывания в свою сторону. С Оторвой было полегче – всё-таки малявка, но и она выдавала кульбиты, пируэты, па-де-па и па-де-де, не взирая на… Что поделать, вздыхала Эма, гены у них, что ли.… Прокручивала в уме собственное детство, детство отцов Оболтуса с Оторвой, затихала ненадолго. Отцы у детей были разные, но для Эмы оба превратились в Любимого Мужчину, просто первый плавно перетёк во второго – кареглазый сменил голубоглазого, спектр был исчерпан, промежуточные краски Эму не интересовали. Она впаяла в какую-то ячейку памяти минуту зачатия своих детей, с этой вот минуты и наблюдала за ними – немного отстранённо, но пристально и нежно. Оболтус зачинался вместе со жгущей и слепящей Галактикой, в смерче космической пыли и всполохах рождающихся звёзд, освещающих запрокинутое Эмино лицо. А Оторву зачинали в беспредельном покое, баюкаясь, сплетаясь, подобно лианам девственного леса, бережно процеживая время – каплю за каплей… Правда, вопреки исконному ритму зачатия, Оболтус родился тихим и задумчивым ребёнком, а Оторва – орущей бестией, но со временем в обоих проклюнулся именно тот первозданный смысл, о котором Эма знала изначально… Оторва танцевала по вечерам, пела нескончаемые песни, ходила на гимнастику, извивалась, подобно райской лиане, наполняясь нежностью к миру, а Оболтус знал нечто такое, о чём узнают только при рождении Вселенной. Он парил в непостижимых высях, назубок знал будущее мироздания и Святой Земли, рассказывал Эме про скорую последнюю войну, про тот дом в Сирии, взрывать который будет поручено ему, про друга Леви, гибнущего при взрыве. Эма заглядывала в глаза Оболтуса и робко просила только ты, пожалуйста, не гибни, Оболтушек, ты ведь мой самый любимый мальчик на свете, не забывай, и успокаивалась от едва заметного кивка. Оболтус знал всё, всегда, обо всех, но свой перитонит проглядел. Он лежал – одинокий и вытянувшийся – на бардачном мальчуковом лежбище, врачи приходили и уходили, диагноз пищевое отравление отчего-то коробил Эму, было в нём нечто неприличное, дисгармонирующее с её ощущением мальчика. И вдруг это появилось в комнате. Описать это Эма не смогла бы, ведь оно было неописуемо, но узнаваемо сразу… Последний раз она встречалась с этим около умирающего отца. И она, и отец увидели это – только отец спокойно и удивлённо глянул на стену, из которой выступило это, придавшее сумеречные серые тона комнате, а Эма обречённо завыла, пытаясь загородить слабое тело на постели своим – молодым, наполненным животворной силой. Но это брезгливо обогнуло её и слилось с отцом, покрывшимся смертной испариной. О, она никогда не забывала про это и знала, что по пустякам это в дома не заходит. Оттого-то и узнала моментально, схватила девяностокилограммового Оболтуса в охапку и поволокла в больницу, где позже и обнаружила себя, застывшую в позе каменной девы над распластанным на холодной каталке сыном, из которого по катетерам вытекала гнойная водица. Мальчик мой, причитала она, улыбаясь врачам и прозрачноглазому Оболтусу, мальчик мой, только живи, только не умирай. Оболтуса повезли на операцию, а Эма легла на диванчик в холле, закрыла глаза и сказала: 

Прости меня, прости меня, прости меня. Мой Судный день сегодня, а я не в белых одеждах перед троном Твоим. Только выслушай, дальше – воля Твоя. Вот я – перед Тобой, пыль у ног Твоих, песчинка перед океаном. Оставь мне этого мальчика, оставь, пожалуйста. Я ещё не всё знаю про него, а Ты всё знаешь и про него, и про меня – ничто не скрыто от Тебя, нет Тьмы такой и убежища такого, где можно было бы скрыться и сокрыть от Тебя, Благословенный. Я всецело принадлежу воле Твоей, и Оболтус вместе со мной. Храни его, если можно, храни, а я вверяю его Тебе и склоняю пред Тобою лицо своё. 

Эма взяла толстого Оболтуса и протянула на вытянутых руках к Трону. Да будет воля Твоя, да святится имя Твоё, пожалуйста, сохрани мальчика, помо-о-ги, пожалуйста, ведь Ты отвёл руку Авраама от Исаака, отведи смерть и от моего сына. 

…это растаяло, напоследок заинтересовано оглядев Эму. А она встала с диванчика и прошла в послеоперационную комнату. 

Оболтус смотрел на неё и улыбался подобно младенцу около груди. Точь-в-точь тринадцать лет тому назад – во время ночных кормлений, когда свет тёмно-оранжевого торшера смягчал углы комнаты, придавая ей с Оболтусом персиковый счастливый окрас.

4

То ли магнитные бури повлияли, то ли история с Оболтусом, но Эма полюбила мир той самой любовью, о которой только догадывалась раньше. Она научилась различать голоса птиц, рассматривать облака, поглаживать растения… Научилась новому ремеслу понимания своей причастности. Ремесло это было столь неожиданно-прекрасным, что Эма растерялась поначалу, не зная, как приспособиться к нему, но быстро обучилась главному – умению разглядывать детали. А мир стал возвращать ей внимание, он ответно притягивался к Эмминому лицу, заглядывал в глаза и растворялся в их серо-голубой оболочке. 

Уверовав в незыблемую гармонию, Эма вместе с Граси и Номи поехала на три дня в Эйлат, спокойно перекинув Оторву и Оболтуса на попечение тётушек. Благо профсоюз решил показать работницам сферы туризма, что и они ничем не хуже туристов всех мастей и окрасов, а заодно увеличить показатели посещаемости Оазиса Пустыни.

Граси освоилась быстро и споро – цели были намечены, задачи поставлены, дельфины и кораллы получили инвентарные номера, а ресторанчики рассортировались по ценам, кухням, интерьерам и официантам. Неудивительно, что дешёвый мясной аргентинский с головою быка и двумя красавцами в передниках стал самой первой достопримечательностью для трёх вирсавийских дев непонятного возраста, избавленных от мужей, детей, уборки-готовки-сноровки, начальства, звонков и прочих шебаршащих мелочей жизни. Граси так вкусно ела несчастного аргентинского быка, выращенного и убиенного на земле израильской, что Эма представила себе всю её семейную историю. Великое смешение произошло в грасиных жилах – отец, сын остепенившегося гаучо, полюбил еврейскую беженку из Одессы, прижав беззащитное тело к себе на одной из вечеринок. Танго, пронизанное страстными всхлипами банданеона, закончилось рождением сына и трёх дочерей, младшая из них и сидела перед Эминым пытливым оком, наслаждаясь стейком. А Номи аккуратно накалывала помидорки шерри на вилку, отрезала маленький кусочек от диетической индюшатины, надкусывала хрусткий хлебец и запивала красным вином, поглядывая в зеркальце, не стёрлась ли помада, точь-в-точь, будто на ужине своей семьи – последышей поколений спокойных польских раввинов, любящих рабби Акиву. Эма заказала эмпанадос с картошкой и жареным луком и, доедая уже, вспомнила ночные посиделки около бабкиной хаты, звёзды, обсыпавшие небо, песенки сверчков, шлепки переспелых вишен на землю – всё это в тогдашнем эмином сознании было единым и неразрывным, а сейчас объединилось и с Граси, и с Номи, и с гаучо, и с рабби Акивой, и с ленивыми накатами волн эйлатского залива. Хорошо-то как, подумала Эма и выпила – лихачески и не по-женски – стопарик лимонной, заказанной под эмпанадос. 

Короткие каникулы прошли быстренько, рыбы, дельфины, кораллы были осмотрены, ресторанчики проверены, оставался свободный вечер. Посидев на караоке, спев пару песен вместе с моложавыми старушками из кибуца Йотвата, решила Эма отправиться спать, но была подловлена неуёмной Граси, вооружённой проспектами местного казино – корабля, идущего в нейтральные воды на границе с Египтом и дающего детям Сиона возможность на пару часов оторваться от размышлений на библейские темы и предаться тому пороку, которому заповедано не предаваться. Две беглянки оставили Номи просматривать польские пресные сны, а сами – пропитанные духом пустыни и тысячелетнего безмолвия – рванули в открытое море на непотопляемом Титанике местного производства. Вперёд, навстречу пороку!

Уже сидя в такси по дороге в порт, Эма припомнила вдруг ощущение страшного и никчемного духа, окатившее её в Голландии. Прогуливалась она по кварталу, ставшему изюминкой Амстердама, поглядывала на плоть, выставленную в витринах – безразлично, даже без чувства неловкости… пока не наткнулась гуляющим взглядом на глаза азиатки, выставленной в очередной красной витрине. Глаза не принадлежали телу. Оно было стандартно прикрыто чёрными кружевными бикини и маленькими дольками лифчика, не хватало только бирочки с ценником. Эма остановилась и не могла оторваться от витрины, не замечая недоумения попутчиков. Глаза азиатки были бездонны и пусты той самой пустотой, памятной Эмме по детским кошмарам, когда она падала-падала-падала, но даже крик был беззвучен, и нечему было оттолкнуться от каменной ровной глади, разложившей где-то там внизу свою смертоносную плоть. Азиатка начала втягивать Эму в эту пустоту, но, попридержав на краю пропасти, вдруг улыбнулась и облизнула губы язычком пустынной ящерки. Эма отшатнулась от витрины, не понимая саму себя, но, зная, что от такого бежать, бежать, бежать, иначе осыпятся камешки на краю, и Авадонна, усмехнувшись, распахнёт свои холодные объятья, пахнущие могильным мхом.

Вот и сейчас, по дороге в порт, Эма почуяла запах Авадонны, но решила, что это всего лишь запах водорослей на камнях залива, ведь солнце не жалело их, а вода не щадила. Да и оговорка мы только посмотреть, успокаивала. 

Корабль отшвартовался, через десяток минут бросил якорь в нейтральной воде, и Эма огляделась по сторонам. Новое умение подмечать детали мира сыграло с ней злую шутку. Природа при уменьшении казалась ещё трогательнее и невероятней, а человек в казино оказался отвратительным препарированным франкенштейном: морщинистые руки игроков, нелепые золотые кольца, табачный дым, забивающий поры кожи, цифры автоматов, отражённые в глазах, чашки в разводах кофе, громкие скрипучие голоса, некрасиво сжатые желваки… Не царь природы, а царёк мира машин, жетонов, рулеток рассыпался во прах на глазах у Эмы, почувствовавшей неземную усталость. Ах, сказала она, послушай, Граси, я посижу на диванчике, мне дурно как-то, ты на меня не обращай внимания, внучка гаучо, вон на автомате бык нарисован, тебе туда. Но Граси была внучкой гаучо в мясном ресторане, а тут в ней проклюнулась еврейская бабушка – беженка из Одессы, и генная память подсказала ей, что на корабле надо сидеть тихо, незаметно, никого не тревожа, не дай Б-г. Граси принесла два стакана апельсинового сока и села рядом с Эмой, отгородясь от удушливого мшистого запаха Авадоны за этими стаканными башенками, наполненными светом плодов пардеса. Так просидели они три часа кряду, оберегая друг дружку и согревая теплом боков, щедро подаренных поколениями предков дщерям израильским, двум овцам из стада, заблудшим на чужую “терра инкогнито”. 

А назавтра, уезжая из Эйлата, даже прощального взмаха руки не подарили ему. Не было настроения.

5 

Вот и всё. Дальше – только повторение старого сюжета: пустыня, овцы, Авраамово стойбище, вечные тамариски. Зачем я рассказала вам про Эму? Да всё просто, ведь когда придёт пастырь – хотя он и задерживается – то он будет решать, чем нас метить: колокольчиком, бантиком или раскалённым клеймом. Нам-то мечтается про бантик, ведь колокольчик больше коровам подходит, а про клеймо и думать не хочется. Вот я и рассказываю – в надежде на то, что и пастырь услышит – про Эму, про Граси, про Номи, про Йоську… Хотя, всё одно, решать Ему. Но, что бы там ни было, спасибо уже за то, что подарено нам: странная пустыня, умеющая менять цвет и облик, одинокие дерева, палатки бедуинов, всё как ТОГДА, во времена Авраама, идущего со своими стадами вперёд, не оглядываясь. Не обернёмся и мы, хотя все принесли с собой память о прошлом, дабы бережно и нежно уложить её – кирпичиками Храма. Того Храма, о котором рассказал Эме Еврейский Ковбой, пасущий красных коров в штате Луизиана. 

Годы пройдут, и состаримся мы, и внуки наши начнут мечтать о пастыре, и небеса станут ближе, отчётливее, понятней. Что скажет Эма, понимая подступившую разлуку с миром, примет ли её спокойно или заплачет, испугавшись пропасти из детских снов? Не знаю. Но одно знаю наверняка – я приду к ней и попрошу повторять за мной, не убоявшись тьмы:

«ШМА Исраэль, Слушай Израиль… Я – часть твоя, я – рабыня твоя, плоть от плоти твоей и частица от частиц твоих, я – пред тобой, с тобой, в тебе. Растворюсь я, и не заметят народы, но голос мой продолжит звенеть в хоре, поющем Шма Исраэль. 

За это спасибо».

Рады ПОЛИЩУК. КВИНТЭССЕНЦИЯ БЫТИЯ. Эссе

В поисках смысла слова очень важен научный подход. Словари всегда под рукой. Квинтэссенция – самое главное, важное, наиболее существенное. Понятно. Но это лишь толкование, а если дословно с латыни – пятая сущность. Некая туманность, то есть. В античной же философии – эфир, противополагавшийся четырем земным элементам: воде, земле, огню и воздуху. Эфир – у древних греков: место пребывания богов. В общем, что-то эфемерное, мимолетное, призрачное. Бытие – тоже, впрочем, не так однозначно. Если не путать с бытом, повседневной жизнью, обыденностью, то получается нечто не очень ясное, неосязаемое – объективная реальность, существующая помимо нашего сознания.

Попробуем упростить все эти толкования, чтобы не путаться в определениях: пятая сущность, существующая помимо нашего сознания.

Но и эту загадку можно разгадывать всю жизнь.И корчиться в муках непостижимости.  

Вот и у библейской овцы по имени Эма из рассказа Виктории Орти «Овца с бантиком на библейской шкуре» каждое утро начиналось «неизменным поиском квинтэссенции бытия». А заканчивалось всхлипом, из глубины души идущим: «Ах, ну её, эту квинтэссенцию бытия, ну её, ведь свихнусь я когда-нибудь, думаючи, и стану спокойной пациенткой дома для неспокойных духом, усядусь на скамейку под бугенвилией, вперю бессмысленный и беспощадный взор в небо, потемневшее из-за меня. Не лучше ли жить размеренной жизнью, обнимать детей своих, готовить пищу земную, отдавать мужу бренную плоть и сливаться с ним, мерно покачиваясь на волнах тихой страсти, не замечая багровеющую полоску посреди вымытого накануне окна». 

И, правда, – лучше так! И, правда, –  ну ее, эту квинтэссенцию!  

А если что-то мешает жить размеренной жизнью, будоражит память и рвет на части душу – полустертые воспоминания о несбывшемся, промелькнувшем и повседневность, полная неразрешимых проблем, и прапамять, когда лишь на смуглых руках Сары, где испокон века «покоились поколения наши», обретаешь призрачный покой, как мимолетный сон, «овеянный все тем же жаром полудня…». Это история библейской овцы Эмы.   

Вот, собственно, и все. Старо как мир. 

«Вот и все. Дальше только повторение старого сюжета: пустыня, овцы, Авраамово стойбище, вечные тамариски…»  – напоминает нам библейская овца Эма.

_______________________

¹ Игра слов: "кевес" – овца, "кившан" – печь, очаг (иврит).

 ² Девочка (идиш).

<< Назад - Далее >>

Вернуться к Выпуску "ДИАЛОГ-30" >>