Главная > "ДИАЛОГ-30" (Том 1) > Николай ПРОПИРНЫЙ

Николай ПРОПИРНЫЙ (Россия)

Поэт, прозаик, журналист. Родился в Москве. Окончил филфак МГПИ им. В.И. Ленина. Первые публикации стихов состоялись в конце 1980-х в институтской газете «Ленинец». С 1991 по 2002 работал в «Международной еврейской газете», начал внештатным корреспондентом, закончил главным редактором. Затем до 2008 года возглавлял еженедельник «Еврейские новости», параллельно в течение двух лет был исполнительным вице-президентом Российского еврейского конгресса. Позднее работал в департаменте по связям с общественностью Евроазиатского еврейского конгресса. Автор нескольких стихотворных и двух прозаических сборников, учебника «Основы иудейской религиозной культуры» для общеобразовательных школ, документальной книги «Незабытые Ваганьковского некрополя». Составитель книги «Покойся, прах души бесценной. Московская стихотворная эпитафия XX века». По пьесам «Новогодние подснежники» и «Итак, мы начинаем!» поставлены спектакли в московском Театре мимики и жеста. Секретарь Союза писателей Москвы, член Союза журналистов Москвы.

* * *

Как показывает новейшая отечественная история, срок существования российской еврейской периодики, будь то печатное или сетевое издание, крайне редко превышает десяток лет. Понятно, что это обусловлено и непрекращающимся строительством-перестройкой еврейской общинной структуры, и разительными изменениями в общественной жизни, и в окружающем мире в целом. Тем ценнее и удивительнее, что альманах «ДИАЛОГ» просуществовал более четверти века, и сегодня отмечает тридцатилетие со дня рождения. В этом заслуга, прежде всего, его бессменного главного редактора Рады Полищук, самоотверженно собиравшей и бережно сохранявшей литературное сообщество «ДИАЛОГА». При том особом отношении, которое существовало в нашей стране к литературным журналам — а авторы и читатели альманаха, живут они в России или в Израиле, очевидно, люди, сохранившие это отношение — было необходимо высоко держать планку. И «ДИАЛОГУ» это удавалось на протяжении всей его истории, сохраняя при этом выраженный еврейский характер. Не хочу, чтобы это воспринималось, как громкие слова, но для меня было честью печататься в альманахе (и удовольствие, учитывая замечательное соседство), и я очень надеюсь, что его история будет продолжаться.

В НАЧАЛЕ РАЗНЫХ ДЕЛ

Отрывки из повести «Евреи и прочие, или Роман с газетой»

Редакция газеты располагалась в подвале кирпичного раннесталинского дома в районе Белорусского вокзала. Собственно, официально там располагалась не она, а офис и склад фирмы нашего учредителя. Но и редакция газеты тоже. Много лет спустя я вновь оказался в этом подвале — и не узнал его. Теперь здесь процветал ресторан «Медвежья охота».

Наша газета стала, кажется, первым официально разрешённым в перестроечном СССР еврейским изданием. История её появления описывалась нашим учредителем так. Первый президент СССР (тогда ещё, наверное, генсек) собирался в США с уже почти дружественным визитом. И поэтому проконсультироваться решил не только со старыми и проверенными партийными специалистами, но и с представителями умеренно лояльной советским властям творческой интеллигенции. Одним из этих представителей стал будущий основатель нашей газеты, в прошлом мастер литературного перевода, а к тому времени — соучредитель чуть ли ни первого советско-американского совместного предприятия, готовившегося к открытию.

Его советы, переданные генеральному демократизированным окружением, видимо, так тому понравились, что представитель творческой интеллигенции был включён в делегацию. Впрочем, как оказалось уже в Америке, он должен был ещё и служить примером вовсе даже не угнетаемых в СССР евреев. В США он ловко, к тому же на великолепном английском, отвечал на вопросы въедливых репортёров (в том числе, из еврейских СМИ) и представителей уже американской умеренно лояльной советским властям творческой интеллигенции. Чем обратил на себя благосклонное внимание генсека, удостоившего нашего будущего учредителя нескольких милостивых слов.

На обратном пути, опьянённый воздухом свободы, он сам начал разговор с генеральным о нюансах гласности и свободы слова. Разговор, позволявший дать сгрудившимся вокруг участникам делегации некоторые опорные точки для текущей деятельности, генсеку был явно интересен. Но общение с представителями американской еврейской прессы не давало нашему будущему учредителю покоя. Окончательно осмелев, он обратился к первому лицу с неожиданным даже для себя вопросом:

— Скажите, а почему, если у нас все народы равны, у советских евреев нет своей собственной газеты?

Несмотря на демократизацию и гласность, помощники первого заледенели. Заледенел от собственной наглости и наш будущий учредитель. Но генсек не смутился.

— Вы же еврей, да? Советский еврей? Значит, это я у вас должен спрашивать, почему у вас нет своей газеты. Может, она вовсе не нужна советским евреям? А? Или нужна?

— Так что… значит, можно?..

— А вы куда-нибудь обращались за разрешением? Вам отказали?

— Нет, но ведь…

— Так что же вы меня спрашиваете? Вы обратитесь куда положено. И я думаю, вам не откажут. А вы как думаете, товарищи? — повернулся генсек к помощникам. Они уже тоже думали, что не откажут. — В случае чего, обращайтесь вот к товарищам. Они, я думаю, охотно помогут.

Генсек думал правильно. Товарищи всем своим видом изъявляли готовность помогать.

И весной 1989 года в свет вышел первый номер «Вестника еврейской жизни в СССР».

После распада Союза газета была либерально переименована в «Еврейскую жизнь», а через несколько дней после переименования я начал работать в ней в качестве внештатного корреспондента.

 * * *

Через год, по окончании института я сделался «собственным корреспондентом», то есть штатным сотрудником редакции. Тогда же после ряда коммерческих неудач закрылась фирма нашего учредителя. Вернее, как мы узнали много позже, по указанной причине закончилось — стараниями партнёров — участие нашего учредителя в делах фирмы. Как бы то ни было, мы переехали из подвала в новый офис — две снятые комнаты в трёхкомнатной коммунальной квартире. Третья комната было наглухо заперта — её хозяин сидел в тюрьме за умышленное убийство, и сидеть ему было ещё долго. Таким образом получалось, что вся квартира принадлежит нам.

Как только я стал штатным сотрудником редакции, наш учредитель начал меня натаскивать, а именно — таскать на разного рода мероприятия и встречи. По результатам я должен был что-то писать, а он рукой мастера-свидетеля расставлял верные акценты, делая из моего сырья газетный материал.

Иногда мероприятия оказывались интересными, иногда — нет. Как-то сидим на одном из вот таких вторых. Наш учредитель — за круглым столом, я сбоку у стены. Скука смертная. Вслушиваюсь в то, что говорят участники «круглого стола» о несуществующих ещё возможностях несуществующего ещё экономического сотрудничества России с Израилем, и пытаюсь не заснуть. Вдруг гляжу: наш учредитель то головой закивает, то наоборот качнёт ею из стороны в сторону сомнительно, то усмехнётся иронически в бороду — словом, реагирует. И, главное, все время что-то записывает. «Вот, — думаю, — что значит, профессионал! Это я, неумеха, ничего путного из этой тягомотины извлечь не способен, а он вон как — уже на целую полосу, считай, настрочил…» И грустно мне, и стыдно за собственную мою бестолковость.

В перерыве наш учредитель отошёл с кем-то побеседовать, оставив свои записи на столе, и я поспешил украдкой заглянуть в них. На единственном листе бумаги была тщательно и подробно изображена глядящая в окно пушистая кошечка в окружении разнообразных соцветий. Без слов.

А ещё случались интервью. Наш учредитель задавал умные вопросы и важно кивал, а я записывал все на диктофон, одновременно изображая интервьюеру и интервьюируемому восхищенную публику. Раз мы отправились вдвоём к одному новообразовавшемуся миллионеру. Полукровке, но с вполне еврейскими отчеством-фамилией. Офис в шаговой доступности от Кремля, кабинет, размером и обстановкой напоминающий музейный зал, необозримый антикварный стол, за ним — герой нового времени. Над ним — громадное фотополотно, изображающее беседу героя с Патриархом всея Руси.

Вначале наш собеседник вёл себя несколько чопорно, но довольно быстро разошёлся: «Я, вообще говоря, всегда ощущал себя евреем. А как ещё с таким-то отчеством? Рувимыч! (Смеется). Да и друзья у меня, и деловые партнеры всегда были по преимуществу евреи…» Потом несколько сентиментально про приходившие мысли об отъезде в Израиль и задорно — про гордость за еврейскую страну, которая «наподдала этим арабам, а заодно и коммунякам козью морду показала». Ну, дальше про первую заработанную у.е., перспективы экономического развития нашей многострадальной родины и прочее, для этого рассказа не столь существенное. Я записываю все на диктофон, наш учредитель сидит важно, изредка кивает и делает дорогой перьевой ручкой пометки в блокноте.

В тот же вечер я все расшифровал, отредактировал и напечатал. Назавтра показал нашему учредителю и, получив одобрение, понес на визу. Оставил текст секретарше. Через пару дней она позвонила — можно забирать.

Забрал. Исчеркана и исписана была только первая страница интервью, где про то «откуда есть пошёл» герой. Вместо зачеркнутого теперь значилось: «Я, строго говоря, не еврей. И среди друзей моих и деловых партнёров всегда были люди разных национальностей». Про Израиль вообще все вычеркнуто…

Прочитав исправленное, наш учредитель высказался по матушке, нахмурился, потом нехорошо улыбнулся: «Правильно, что ты ему текст на визу без названия носил. Сейчас и волки будут целы, и овцы сыты. В смысле, козы… Мы ему сейчас самому козью морду предъявим. Заголовок будет такой…» И размашисто написал над текстом имя, отчество (Рувимович!) и вполне еврейскую фамилию героя интервью. Потом поставил двоеточие и — «Я, строго говоря, не еврей…» Так и вышло в газете.

Как реагировал на это хозяин антикварного кабинета, не знаю. Но много лет спустя, когда этот самый Рувимыч волею судеб оказался на обочине экономического развития нашей многострадальной родины, они с нашим учредителем очень сдружились. На почве любви к либеральным ценностям.

МЕМОРИИ 

МОЙ ДЖОН СИЛЬВЕР

Евгений Весник стал одним из моих любимых артистов, когда мне было лет семь. При этом я даже не знал, как он выглядит. То есть, я, наверное, видел его на экране, и не раз, но не думал, что это как раз тот Весник, которого я обожаю. Как и многие ровесники, я рос под бормотание винила фирмы «Мелодия», а самой заслушанной из моих пластинок была аудиопостановка «Острова сокровищ». Задействовано было созвездие великих — Папанов, Яковлев, Плятт, Кваша, Вицин, Валентин Никулин... Одноногого Джона Сильвера озвучивал Евгений Весник. Это был страшный Сильвер — жестокий, хладнокровный, лживый, и в то же время невероятно умный и завораживающе обаятельный. И это был лучший Сильвер, из тех, что я когда-либо видел и слышал. А ведь это и Борис Андреев, и Олег Борисов, и Армен Джигарханян… У каждого из них получался очень сильный и убедительный образ харизматичного пиратского вожака, и все же Сильвер Весника был и остается для меня эталонным.

Уже во время работы в «Международной еврейской газете» мне повезло познакомиться с Весником — это было на праздничном вечере, посвященном Дню Победы. Когда я представился, он с удовольствием сообщил, что в нем тоже течет толика еврейской крови, а его дедушка в свое время отбил его будущую бабушку у Шолом-Алейхема. Я предложил сделать интервью, и Евгений Яковлевич с готовностью согласился и пригласил меня к себе. Потом мы сделали несколько интервью, он давал мне для публикации фрагменты своих воспоминаний. И мне вдвойне повезло, поскольку Весник отчего-то проникся ко мне симпатией. Время от времени он приглашал меня в гости, и тогда мы сидели на тесной кухне в высотке на площади Восстания и пили настоянную Весником на чесноке и травах изумительно вкусную водку, которую он почему-то называл «пейсеховкой» (несмотря на подаренный им рецепт, мне ни разу не удалось повторить результат. Та же мучка, да не те ручки...). Закусывали им же пойманными  и приготовленными судачками — Весник был страстным рыбаком. Варились они поставленными в кастрюле вертикально, подавались охлажденными в зажелировавшемся бульоне. При моей нелюбви к рыбе, это была одна из лучших опробованных мной закусок под водку.

Посиделки были чисто мужские, и жена Весника, очаровательная Нонна Гавриловна, на них не допускалась («Ну все, Нонна, иди!»). Пресекались и ее попытки дополнить стол посторонними разносолами. («Не разбавляй удовольствие!») Это были комплексные праздники: вкус и обоняние насыщались кулинарными шедеврами Весника, слух — его бесконечными рассказами, а зрение — тем, как он рассказывал... Когда, к сдержанному неудовольствию хозяина, я все же выбирался из-за стола в узкий коридор и отправлялся домой, Вестник непременно звонил моей жене и сообщал, что я отбыл. Потом перезванивал и уточнял, добрался ли...

Я обязательно звонил и поздравлял его с днем рожденья и Днем Победы. Второму он неизменно радовался, первому с годами все меньше. Возрастное нездоровье (стариком его назвать означало бы погрешить против виденного) с трудом давалось этому большому сильному человеку...

В 2009-м Весника не стало. Время от времени я беру с полки подаренные им книги и перечитываю истории, рассказывавшиеся за столом. И снова слышу его чуть глуховатый, богатый модуляциями голос. И когда изредка перечитываю любимый роман Стивенсона, Сильвер говорит со страниц тома «Библиотеки приключений» его голосом: «Да, мой мальчик, меня зовут Сильвер... А ты кто такой? О, понимаю. Ты наш новый юнга. Рад тебя видеть...»

ВОКРУГ ГАЛИЧА

Так сложилось, что мое пребывание на филфаке МГПИ было связано с творчеством Александра Галича. На первом курсе, в 1987-м, я записался на спецкурс «Современная советская драматургия», который вела царственная Маргарита Ивановна Громова. На первом же занятии, когда она пыталась выяснить, кого из послевоенных драматургов знают ее студенты, и звучали имена Арбузова, Галина, Гельмана, Червинского, я из пижонства встрял: «А вот был еще такой популярный драматург Александр Аркадьевич Гинзбург, писавший под псевдонимом Галич…» Маргарита Ивановна — умнейшая женщина — бровью не повела, только чуть улыбнувшись, призналась: «А я вот о его драматургии совсем ничего не знаю. Давайте, вы займетесь. Вот уже и тема для курсовой есть».

Я, что называется, попал. Интернета не было, куда кидаться, непонятно. Кроме катушки с песнями, в моем распоряжении не было ничего… И я, как нам всем и рекомендовала Маргарита Ивановна, отправился в Театральную библиотеку на Пушкинской улице. Некоторые пьесы и сценарии Галича были опубликованы в свое время в разных альманахах и журналах, и я их получил легко, большая же часть в виде распечаток находилась в библиотечном спецхране, и чтобы достать их оттуда, нужен был особый запрос, заверенный разнообразными подписями и печатями. Не помню уж какими именно, но, когда я получал финальную визу руководства библиотеки, весь низ моего немногословного прошения был густо заполнен разноцветными визами и штампами. Надо сказать, все прошло довольно легко. Только в нашем деканате — декан филфака, интеллигент и умница Владимир Иванович Луков, читал очередной курс лекций по Шекспиру где-то за рубежом — визу-печать мне ставила какая-то административная единица, изумившаяся: «Зачем вам это нужно? Не могли что-то попроще выбрать?» И секретарша библиотечного руководства недовольно посетовала: «Ну, вот зачем это? И себе, и другим жизнь усложняете». С ней были полностью солидарны библиотечные старушки-служительницы, буквально достававшие переплетенные в серый картон распечатки пьес-сценариев из спецхрана.

Увы, полностью это моих изыскательских проблем не решило. Не доставало главной пьесы Галича — «Матросская тишина», ее в спецхране не было. Но, как практически во всех серьезных ситуациях в те годы, на помощь пришли знакомства. Старые друзья семьи связали меня с Аленой Александровной Архангельской-Галич, и она на несколько дней дала мне ксерокопию западного издания повести отца «Генеральная репетиция». А я — уже не помню, откуда — знал, что Галич практически полностью вставил в повесть текст своей пьесы. После короткой встречи на Горького, я прибежал домой и к ужасу своему обнаружил, что при ксерокопировании повести сцены из «Матросской тишины» были опущены. Как бы то ни было, на следующий день у мамы на работе была тайком сделана очередная ксерокопия. Мама работала во ВНИИ МВД СССР.

Помог случай. Пьеса случайно обнаружилась в библиотеке Театра имени А.С. Пушкина, где тогда работала завлитом вторая жена моего отца. Оказалось, что незадолго до разгрома своего театра Таиров думал о постановке пьесы. Видимо, погром Камерного произошел настолько стремительно, что пьесу не озаботились изъять и припрятать. Как бы то ни было, курсовая была написана.

А марксизм-ленинизм у нас в те замечательные перестроечные годы вела милейшая Наталья Петровна Марченкова, многократно пуганная за любовь к левым эсерам, но окончательно не запуганная. Она организовала на курсе политклуб, где свободно и яростно обсуждались — при ее непременном чрезвычайно заинтересованном участии — вопросы недавней и окружающей истории. Я во всем этом увлекательном бедламе с удовольствием участвовал. А надо сказать, что на первом курсе, я, как и многие тогда, постоянно таскался в историческое здание на Пироговке с гитарой. И пел, как и многие, на Парнасе — балконе, окружающем внутренний крытый дворик здания, или на Собаке — в закрытом навечно парадном входе. И вот, Наталья Петровна как-то — это уже в 1988-м — поймала меня и спросила, знаю ли я песни Галича. Я рассказал, что не только знаю и пою, но еще и курсовую по его драматургии пишу. В итоге, на следующем заседании политклуба я делал доклад о жизни и творчестве Галича и пел его песни — «Охоту», «Старательский вальсок», «Городской романс», «Засыпая и просыпаясь», свою самую любимую — «Повстречала девчонка Бога»… Меня поразили две вещи — во-первых, почти никто из активных и многознающих участников нашего политклуба не был знаком с песнями Галича. Во-вторых — то, с каким неподдельным интересом и сочувствием они отнеслись к дерзости и точности отражения внешней и внутренней советской жизни в услышанном.

Потом я писал курсовую по поэтике Галича, а на пятом курсе — в 1992-м — защищал диплом по философии творчества. Получалось у меня не исследование, а, скорее, пространное эссе. Спасибо научному руководителю Вячеславу Борисовичу Черкасскому и рецензенту Владимиру Вениаминовичу Агеносову за то, что сочувственно не останавливали и не выправляли меня. В качестве эпиграфа я использовал цитату из романа Григория Кановича «Слезы и молитвы дураков»:

— Душа больна, — пожаловался рабби Ури, и его любимый ученик Ицик Магид вздрогнул.

— Больное время — больные души, — мягко, почти льстиво возразил учителю Ицик. — Надо, ребе, лечить время.

— Надо лечить себя, — тихо сказал рабби Ури.

На защите мне задали только два вопроса: пишу ли я сам стихи, и действительно ли я читал Библию, указанную в списке обязательной литературы. На оба вопроса я честно ответил утвердительно, и получил «отлично».

Не думаю, что мой диплом имел хоть какую-то литературоведческую ценность, но мне все же немного жаль, что он пропал — была бы материальная память об институтском времени. В середине 1990-х один дальний знакомый, знавший, что в институте я занимался Галичем, попросил написать большую статью для какого-то новообразованного КСП-шного журнала. Не успевая в семейной и трудовой суете ничего придумать, я просто отдал ему свой экземпляр диплома. И он, как многое тогда, безвозвратно канул в Лету вместе с самими знакомым и так и не вышедшим журналом.

ПЕВЕЦ ЗЕМЛИ РУССКОЙ

Новый 1984-й год мы с мамой отмечали у ее старых друзей, дяди Вали и тети Лены, в ближнем Подмосковье. Вечером 1 января, в охотку выпив, хозяин дома — диссидентствующий коммунист в погонах капитана милиции, увешавший всю квартиру выжженными по фанере иконами собственного изготовления, — захотел русских песен. И вставил в магнитофон кассету — Кобзона. Послушав и тихо подпев, начал громко петь дифирамбы исполнителю.

— Валя, а я вот не понимаю, как ты можешь так искренне восхищаться Кобзоном, — покачала головой мама.

— Это почему это?! — вскинулся дядя Валя.

— Так ты же антисемит, — мама в любой ситуации с удовольствием рубила с плеча правду-матку.

Действительно, на разного рода посиделках дядя Валя, будучи в состоянии легкого подпития, время от времени публично высказывался по поводу некоторых малоприятных черт некоторых представителей еврейского племени. И всего племени в целом. И его удручающего повсеместного засилья.

— Я не антисемит, — серьезно сказал дядя Валя. — Я объективный. Я читаю, смотрю, слушаю… Анализирую. И делаю выводы. А, сделав выводы, не могу молчать!..

Кроткая тетя Лена закатила глаза.

В скором последствии дядя Валя сделал успешную общественную карьеру: во времена разного рода митингов и демонстраций органично вжился в роль народного трибуна, а после прекращения народных движений стал весьма популярным в провинции политтехнологом.

— …И здесь я анализирую и делаю вывод, — продолжал дядя Валя. — Кобзон — гений! Да ты сейчас сама сравнишь и все поймешь!

Он вставил во второе гнездо двухкассетника — о, божественный предмет моих тогдашних вожделений! — вторую кассету. С записью Шаляпина. Заставив нас прослушать одну и ту же песню в исполнении двух артистов, дядя Валя страстно засипел:

— Ну, теперь видишь? Чувствуешь разницу? Насколько Кобзон лучше...

— Разницу я чувствую, — строго ответила мама. — Очень даже хорошо чувствую. И поэтому не понимаю, как ты можешь даже сравнивать великого Шаляпина с Кобзоном. Талантливым эстрадником, соглашусь.

— А я тебе говорю, Кобзон гений! — горячился дядя Валя. — Какой голос! Какая ясность исполнения, какая чистота звучания! Ге-ний!

— В том-то и дело! — горячилась в ответ мама. — Чистота звучания! Во времена Шаляпина просто не было такой звукозаписывающей техники!

— То-то и оно, техника! У Шаляпина у твоего техника. Колоратуры все эти, сольфеджио. Это все штуки международные! А Кобзон… он русскую душу чувствует! В самую глубь проникает!

…Через полчаса, выпив еще за здоровье любимого артиста, дядя Валя высовывал голову в форточку и, к ужасу жены, сипло кричал в морозную темноту: «Слава великому Кобзону!.. Слава певцу земли русской!»

Кстати говоря, жили мамины друзья неподалеку от Востряковского кладбища. А самым любимым исполнителем дяди Вали, к творчеству которого он относился с почти религиозным благоговением, был Владимир Семенович Высоцкий.

КОРИФЕЙ

К академику Халатникову меня отправил мой тогдашний шеф и по совместительству его бывший зять. Еврейская контора, в которой я служил исполнительным вице-президентом, готовила вечер, посвященный столетию со дня рождения Льва Ландау, и наш президент очень хотел, чтобы давний товарищ и коллега великого физика стал главным консультантом и своего рода аудитором грядущего грандиозного мероприятия. Халатников ничего ему не обещал, но согласился уделить время на обсуждение сценария.

Свитские девушки шефа, договаривавшиеся о встрече с академиком, напутствуя меня перед поездкой, с придыханием рассказывали, какой суровый и грозный человек этот Исаак Маркович: когда Руководитель (они именно так это произносили, с заглавной) позвонил ему поделиться своими идеями насчет вечера, тот в ответ так кричал на него, так кричал… Так что даже сам Руководитель… ну, вы понимаете… Короче, вводная от шефа по итогам общения с бывшим тестем такова: корифея ни в коем случае не сердить, больше слушать и меньше открывать рот — может, удастся сойти если не за умного, то, по крайней мере, не за полного идиота.

Ехать со мной должен был мой коллега, отвечавший за техническую сторону мероприятия. Саня с неизменной готовностью трепетал перед всяким действующим начальством (обожая его с той же силой и искренностью, с какой ненавидел всякое бывшее). И теперь он пребывал в непреходящем трепете перед встречей с человеком, который заставляет трепетать само наивысшее начальство. Обладая немалым артистическим дарованием, Саня всю дорогу до Дубны в лицах изображал, как корифей рвет на мелкие клочки предварительный сценарий вечера, проклиная нас библейскими проклятьями и ругая бездарями и дилетантами.

…Сперва в кабинет зашли два помощника. Они уточнили некоторые вопросы, касающиеся продолжительности и содержания встречи, и предложили нам кофе. Это окончательно деморализовало Саню. Адъютанты исчезли, и через несколько минут появился элегантный пожилой джентльмен в модном зеленоватом пиджаке в мельчайшую клетку. Поздоровавшись, Халатников сухо сказал: «Мне звонило ваше начальство, пыталось что-то объяснить. Я ничего не понял. Так что давайте подробно, по делу, и если можно, человеческими словами — без всей этой дребедени о всемирном историческом значении юбилея покойного Дау и недооцененном еврейском вкладе во все на свете…»

Устроившийся в дальнем углу кабинета Саня старательно пытался провалиться сквозь землю. Халатников вдруг цепко глянул мне в лицо, как будто проверяя, и чуть заметно улыбнулся: «Кстати, знаете анекдот…» Анекдот оказался по всем статьям кстати и довольно смешным. Я не удержался и ответил своим анекдотом — в продолжение. Искренне посмеявшись, Халатников легонько стукнул пальцами по краю стола: «Ну, теперь давайте к делу». И мы на полтора часа погрузились в подробнейший разбор сценария. Вопросы корифея были деловиты и точны, замечания остроумны, советы полезны и исполнимы.

Халатников снял с полки и протянул мне сборник воспоминаний о Ландау: «Держите, может пригодиться. Там и мое есть. Но только с возвратом — тираж небольшой, у меня всего два экземпляра осталось».

Под конец разговора я пожаловался: «Мы хотели оформить зал растяжками с афоризмами Ландау, отобрали несколько. Они замечательные, остроумные, но беда в том, что нет никаких документальных подтверждений, что Ландау это говорил… или что это говорил именно он…»

Халатников чуть поморщился: «Послушайте, ну кто в том зале может помнить, что говорил или не говорил Дау? Но все будут уверены, что я-то уж наверняка помню. И если вдруг у кого-то почему-то возникнут сомнения, спросят меня. И я отвечу, что да — именно так он и говорил. Так что спокойно выбирайте те, что сочтете наиболее подходящими, — Халатников прищурился. — Считайте, я дал свое благословение».

Прощаясь, Исаак Маркович сказал: «Ну, на мой взгляд, все должно получиться прилично». Он протянул мне визитную карточку: «Будет нужно, звоните, не стесняйтесь. Мне самому стало интересно в этом поучаствовать». И уже стоя в дверях, вдруг повернулся: «Да, если начальство будет к вам очень приставать, смело говорите, что обсудили вопрос со мной, и я одобрил ваше решение».

Всю обратную дорогу Саня пребывал в состоянии эйфорического восхищения: «Ну, человек, а?! Таких сейчас и не найдешь! Корифей, что сказать!»

Я старался не злоупотреблять полученным разрешением, но все же несколько раз мне пришлось обращаться к Халатникову за советом и помощью. И я неизменно получал и то, и другое. Однажды он сам позвонил, чтобы обсудить возникшую у него накануне идею, которая, на его взгляд, должна была украсить (и действительно украсила) сценарий вечера.

…По завершении мероприятия я подошел к Исааку Марковичу, чтобы поблагодарить за помощь и вернуть книгу. Удивительно, но после долгого и чрезвычайно насыщенного вечера, включавшего его пространное выступление, академик совершенно не выглядел утомленным.

— Пригодилась?

— И пригодилась, и вообще было интересно прочитать.

— Ну, в таком случае, оставьте себе. Заслужили. Я вам еще одну хочу подарить — эта уже полностью моя, только вышла. Ручка есть у вас? Давайте.

Он вывел на форзаце хрустнувшего тома мое имя и поднял глаза. К нам подходил мой шеф. Покачав головой, Халатников негромко сказал: «Хотел написать вам приятное, но напишу лучше полезное». Дождавшись, когда шеф усядется, он неторопливо дописал: «…с уважением к таланту организатора», также неторопливо продемонстрировал надпись шефу и вручил книгу мне.

<< Назад - Далее >>

Вернуться к Выпуску "ДИАЛОГ-30" >>