Главная > "ДИАЛОГ-30" (Том 1) > Мария ШЕНБРУНН-АМОР (продолжение)

МАТРИАРХ

Место моё — во главе стола. Дубовый, большой, он напоминает ладью, в которой хоронили викингов со всем надобным в Валгалле скарбом. Только мой драккар предназначен для этой жизни: я давно взяла в него всех тех, кто здесь сегодня справляет мое восьмидесятилетие.  

Я люблю наши большие, шумные семейные застолья, но нынешний вечер лишен обычной легкости и живости. Гости изображают веселье с заметной натугой — из-за одного из нас над нашим общим делом нависла опасность. Никто не решается обсуждать беду, но угроза гнетет каждого.  

Одесную сидит дочь Элизабет с мужем Кристофером и моей внучкой Джейн, за ними — мой старший сын Бенджамин. Ученый и эпидемиолог, он чуть не четверть века считался одним из завиднейших женихов страны, но в этом году ему стукнуло пятьдесят и, похоже, он перешел в категорию безнадежных холостяков.  

Ошуюю места принадлежат моему младшему — Ричарду, его жене Дорис и девятнадцатилетним близнецам — Уильяму и Томасу. Моя дочь и оба сына посвятили себя медицине, и близнецы продолжили семейную традицию, поступив в Оксфорд — альма-матер всех нас.  

На дальнем конце стола горбится над тарелкой обвязанный салфеткой отец моих троих детей— Лайонель. Рядом Анна, его жена, — подливает ему вино и режет мясо.  

Сорок лет назад Лайонель, тогда успешный хирург, потерял голову из-за юной студентки младше его на двадцать четыре года. Это уничтожило наш брак, но наше дело — «Врачи для Африки», одна из самых эффективных и успешных гуманитарных организаций не только в стране, но и на континенте, — выстояло. Ради моих детей, ради нашей общей Миссии я заставила себя превозмочь боль, три года прожигавшую насквозь раскаленным прутом.  

Новая жена Лайонеля специализировалась в области медицинской паразитологии и тропических заболеваний и неизбежно влилась в команду. «Врачи для Африки» посылали ее в самые горячие точки — от Южного Судана до Йемена и Сомали. Анна лечила больных малярией, СПИДом, трахомой, эболой. Как все мы, страдала от жары, холода, лишений, преступности, лихорадок, инфекций, паразитов, вирусов и отчаяния, но ни разу не отказалась ни от поездки, ни от пациента. В конце концов она заслужила если не мою приязнь, то уважение. К тому же благодаря ей наш клан разросся еще на троих прекрасных молодых людей. Сорок лет — длинный срок. Бывший супруг с его новой семьей давно стали частью моего Дома.  

За исключением моей любимицы Джейн, все отпрыски Лайонеля схожи между собой, как борзые в своре, — такие же сухопарые, долговязые и длинноносые породистые блондины, как их отец. Несмотря на огромную разницу в возрасте, все дружны и привязаны друг к другу, как и полагается близким родичам.  

Напротив меня, на другом конце стола, устроился Пауль. Время от времени он молча воздевает в мою честь очередной бокал пинотажа. Родной язык Пауля — африкаанс, в придачу прогрессирует его глухота, и ему все труднее участвовать в общем шумном разговоре на английском. Он невпопад улыбается из-под седых усов и покладисто соглашается с каждым собеседником.  

Это Пауль, невозмутимый, сильный и уверенный Пауль, такой непохожий на холерика и невротика Лайонеля, помог мне вновь обрести душевное равновесие. Он ухаживал за мной еще в бытность нашу студентами в Оксфорде, но тогда его и мои жизненные планы оказались несовместимы: мне хотелось создать большую и крепкую семью, а Паулю — наслаждаться всеми благами, дарованными поколению шестидесятых сексуальной революцией. Это решило мой выбор в пользу согласного на все Лайонеля. Его безумная страсть казалась залогом надежности, откуда мне было знать, что она с точно такой же неуправляемостью направится на другую? К тому же Лайонель был из хорошей семьи, пусть и из колонии. 

О, как ошибочны могут оказаться доводы рассудка!  

После развода я отыскала Пауля, и с тех пор у бывшего профессора кафедры дерматологии Кейптаунского университета постоянное место за моим столом, в большом кресле перед телевизором в каминной с гобеленами и в моей постели. Неисправимый волокита стал спутником моей зрелости, а затем и старости, моим ближайшим другом, моей вернейшей опорой. Разумеется, он тоже превратился в волонтера нашей организации. В каждой поездке вокруг стареющего Джеймса Бонда неизменно вьется рой поклонниц, но это больше не пугает меня, скорее забавляет. Галантные ухаживания Пауля — уже давно безалкогольное шампанское, а я с годами стала сильнее, самодостаточнее и увереннее. Я осознала неизбежное несовершенство человеческих отношений и стараюсь быть снисходительной к маленьким слабостям окружающих. Напоминаю себе, что даже агент 007 подчинялся немолодой даме Джуди Денч. 

Забавно, но не переменчивый Лайонель и даже не постоянный в своем интересе ко всему женскому полу Пауль оказались самой большой любовью моей жизни: ею стала внучка Джейн, свет моих очей. Родители, оба педиатры, оставляли малышку на мое попечение, и я стала наперсницей ее подростковых трагедий, ее заступницей. Когда я гляжу на рыжую, веснушчатую, зеленоглазую девушку, мне кажется, я снова вижу собственное отражение в зеркалах своей юности. И характер у нее мой: на заводах Форда  можно было приобрести автомобиль любого цвета при условии, что он будет черным, а в нашей семье каждый полностью свободен в выборе поприща— при условии, что это медицина. Одна упрямица Джейн настояла на социологии.   

Что же до Лайонеля, он превратился в импозантного, очень живого, хоть и рассеянного старикана. По-прежнему заседает в совете попечителей «Врачей для Африки», хотя давно уже не принимает участия ни в миссиях, ни в административной работе, ни в сборе пожертвований. Череду оставшихся дней заполняет исследованиями истории своего рода. Я вежливо интересуюсь, как продвигается семейная хроника. 

— О, прекрасно! Прекрасно! — Он потирает лоб. — Анна, напомни, что я вчера обнаружил? 

— Ну не ты, а Артур! — Анна поясняет: — Артур нашел имя своего прадеда в списке экипажа британского парусника, прибывшего в Кейптаун в 1903 году.  

— Да-да! Оказывается, уже мой дед был врачом! 

Анна поднимает с пола нож, сметенный со скатерти взволнованным летописцем: 

— Если бы Лайонель не терял все свои файлы, в этом занятии был бы хоть какой-то прок. А так сидит с утра до вечера — и каждый день приходится начинать все заново. Поехал в Англию встречаться с тамошней родней, а компьютер со всеми адресами и телефонами умудрился оставить дома! И пароль напрочь забыл! 

Ах, милая, сорок лет назад следовало поразмыслить, каково окажется заботиться о супруге, который не помнит, где его трусы, ключи, очки, кошелек и телефон.Все же в старости мужчинам приходится труднее, чем женщинам. Они, особенно женатые, с годами стремительно теряют самостоятельность. Лайонель зачастую раздражает Анну, а я, наоборот, сочувствую ему, потому что по себе знаю, как терзают старческая забывчивость и как пугают внезапные провалы в памяти. Я-то помню его молодым. Вот он загорелый, с выцветшими до льняного цвета прядями, на сицилийском пляже, где нам пришлось провести наше свадебное путешествие, потому что новобрачный проиграл все деньги в казино — выручил нас только перевод из Лондона от моего деда. Я никогда не забуду, как Лайонель принимал у меня в Кении внезапные роды, как пять часов тащил меня с вывихнутой ногой к лагерю по саванне в Ботсване. Помню бесконечные совместные поездки по континенту в трясущихся, раскаленных джипах, походные госпитали под тентами в Намибии, Нигерии, Зимбабве... Наши клятвы, ссоры, страстные примирения, наши удачи и провалы… 

Когда он ушел к Анне, я словно рухнула в бездонную пропасть. Его измена лишила меня веры во все, всех и вся. Если наши дети, моя любовь, общие цели, вызовы, достижения, годы и горы пережитого не смогли удержать его, то на что в этом мире можно положиться? Кому верить?  

Я положилась на саму себя. И на всю оставшуюся жизнь поняла, что лучше иметь дело с сильным, нежели со слабым. 

Теперь кажется, что те боль, ревность, обида и страх случились не со мной, будто мне просто сообщили факты чужой биографии. Я помню каждый жест, каждое слово, но воскресить прежние эмоции не могу, так же как не могу вспомнить запах. 

Трогательный, жалкий старик. Слава Богу, теперь не мне с ним возиться.  

Впрочем, я тоже давно не юный бутон.  

Уже пятнадцать лет все дела нашей миссии ведет мой старший сын Ричард, хотя официально главой по-прежнему являюсь я. Мне бы полностью уйти на покой: силы мои на исходе, а жизненные достижения и общественный статус потеряли прежнюю значимость. Но с годами мой профессиональный авторитет превзошел реальные заслуги, а публичный образ раздулся до крамольных сравнений с  матерью Терезой.  

Уж я-то в молодости не была святой. В мои лучшие годы мне случалось вытворять такое, что сегодня деликатно называется яркой биографией. Зато к старости не стала святошей. Но с годами все больше печешься о здоровом образе жизни, при этом трудно предаваться изнурительным порокам. Все меньше тешат самодурство, язвительные насмешки и взбалмошные капризы. А ведь старуха без причуд — это как Чингисхан без коня, революция без террора, деспот без абсолютизма. Неправильная какая-то старуха. Все больше волнуют вопросы вечности и совести, раздумья о прошлом и горечь от неизбежного ухода друзей. Смерть идет мне навстречу, ее шаги все явственнее — в утренней ломоте, в вечернем изнеможении, в катаракте, артрите, в потере мышечной массы, в апатии. Я больше не люблю играть, соревноваться, танцевать, кататься на лыжах. Моя внешность давно не тешит мое тщеславие, зато больше и не расстраивает. В хорошие дни радуют йога и утренние заплывы в океане, ради которых мы огородили наш залив противоакульими сетками. Я ценю неспешные прогулки по парку с Паулем в сопровождении нашего дурного пса, развлекаюсь садоводством, чтением автобиографий и фильмами о природе. Но главной отрадой был и остается вид моей большой семьи вокруг моего стола. 

Ричард поднимает тост: 

— Мои дорогие, выпьем за флагмана «Врачей для Африки», за главу нашей Миссии, за символ гуманизма нашей страны! За нашу дорогую мать и бабушку, за профессора травматологии, за даму Британской империи — за леди Маргарет! 

Томас подхватывает: 

— А вы знаете, что у слонов стадо всегда ведет опытная старая слониха? Недавно при раскопках древнего болота палеонтологи нашли останки утонувших мамонтов, так оказалось, что в топь угодили исключительно одинокие самцы, только те, кто не шел за мудрым матриархом!  

Да, в последние годы ни одно официальное празднество не обходится без занудных речей, шампанского и дамы Маргарет. Мужчин сильно подкосили наемный труд, сидячий образ жизни и гендерное равенство. Наступает век женщин, и я попала в число первопроходцев. Оказалось, нам страшен только средний возраст. А в женщине, правильно прошедшей долгую и полезную жизнь, заложена великая мощь. В преклонных летах в ней вырисовывается прообраз Матери. Деятельные, волевые, не выжившие из ума, помогающие окружающим старухи способны превратиться в существа мистических, легендарных личностных пропорций — в матриархов. Они внушают мужчинам трепет и восхищение, а молодым женщинам дарят надежду на будущее. 

Мой сын Ричард несравнимо моложе, умнее и энергичнее меня, но он не несет с собой ауру святости. А без нее страдают бюджеты.  

Внуки зачитывают поздравительные телеграммы от министров и глав правительств. Не сомневаюсь, что мои некрологи тоже украсят первые страницы всех газет. 

Одна Джейн презрительно морщится: 

— Бабушка, неужели тебя не коробит от этого ханжества? Им нет никакого дела до больных Мозамбика или Уганды! Они используют тебя как фиговый листок! 

О Джейн, последняя весна моей души, как быть с тобой? Неужто ненависть к истеблишменту так бурлит в твоих венах, что ты готова испортить мне праздник? Конечно, готова. Во имя справедливости и замечательных принципов нашей Жанне д’Арк ничего не стоит уничтожить не только семейное чествование, но и дело всей нашей жизни. 

— От меня не убудет, — отвечаю я сухо. — Могут использовать меня как угодно, если это позволяет нам лечить людей, которым больше никто на свете не поможет. 

— Как благородно это звучит из ваших уст, леди Маргарет! — вскидывается Джейн. — Они позволяют вам лечить своих рабов! Вы когда-нибудь интересовались условиями рабского труда ваших пациентов на их шахтах, их латифундиях, их фабриках? Они позволяют лечить сотни, чтобы использовать сотни тысяч и грабить целые страны!  

— Джейн, дорогая, я не могу решить все проблемы этого мира, но ты никогда не убедишь меня, что лечить больных хуже, чем не лечить. А если ты не прекратишь крестовый поход против бедолаги Боллингтона, мы лишимся возможности делать это. 

— Значит, «Врачи для Африки» всем обязаны этому дельцу и продажному политику? 

— Не всем, только правительственными дотациями, дипломатической помощью и содействием местных властей в самых опасных уголках континента. И без благословения правительства мы лишимся и большей части пожертвований деловых кругов. А без «Врачей для Африки», скажу без ложной скромности, огромное количество страдальцев либо погибнет, либо ляжет тяжестью на нищих родных. 

— Бабушка, твой «бедолага Боллингтон» — негодяй и работорговец. Если бы я могла выбирать, я бы, конечно, не стала мешать твоей организации, но если цена — молчание, то на такой компромисс я никогда не пойду.  

Элизабет ловит ладонь дочери: 

— Джейн, дорогая, никто из нас не сомневается, что ты права и твои намерения самые лучшие. Я бы поддерживала тебя всеми силами, если бы верила, что твои протесты могут хоть что-то изменить. Но совершенно ясно, что ты ничего не добьешься, только накликаешь на себя неприятности и уничтожишь наше дело. 

Это точно. Все спонсоры и покровители «Врачей для Африки» считают Джейн выразителем мнения всего клана. Наша  семейная спайка виной тому, что за ее слова и призывы пострадаем не только мы, но и наши подопечные.  

С юношеской резкостью в спор кидается Уильям: 

— Тебе хочется верить, что судьба человечества зависит от тебя, Джейн! 

Она вскидывает острый подбородок: 

— Ты напрасно язвишь! Посмотри, чего достигла Грета Тунберг! 

— Так вот что не дает тебе покоя?! — морщится Бенджамин. Он только что вернулся с Мадагаскара, он знает, на что замахивается его отчаянная племянница. — Если бы ты не была частью нашего Дома, тебе не светил бы ни саммит ООН, ни Давос! 

— Никаких саммитов ей и не светит, — заявляет Анна. — Я уверена, что Маргарет сумеет предотвратить эту пагубную демонстрацию возвышенных идеалов. 

Все, кроме Пауля, потихоньку скармливающего свой ростбиф попрошайке Дилберту, смотрят на меня. Все ожидают, что я верну непокорную овцу в стадо.  

— Интересно, как это бабушка помешает мне? — Джейн презрительно кривится. Впрочем, ее не портит даже гримаса. 

Молчание за столом так красноречиво, что она начинает догадываться: 

— Бабушка, на что это Анна намекает? 

Конечно, все жалеют Джейн, никто не хочет применения крайних мер, и тем охотнее они перекладывают решение на мои плечи. Но почему именно я, которая так снисходительна к слабостям и грехам окружающих, уже перед самой дверью в неизвестное должна выступить против самого дорогого мне человека?!  

Я разглядываю вино в своем бокале: 

— Пауль, хочешь еще ростбифа? Нет? Тогда, Земба, подавайте десерт, пожалуйста.

В отсутствие слуг страсти разгораются.

Кристофер ударяет кулаком по столу: 

— Что полезного в твоей деятельности? В отличие от «Врачей для Африки» твои статьи и речи не помогли никому! Ты наотрез отказалась стать врачом. Так с какой стати ты мешаешь тем, кто каждый день спасает людей? 

Щеки Джейн вспыхивают багровыми пятнами: 

— Я человек, я гражданин, хоть, кажется, вы не признаете такими тех, кто не дал клятву Гиппократа. Мой долг — бороться за то, чтобы и у простых людей были права, чтобы они не были только объектами вашей благотворительности. 

Все мы — деятельные посланцы добра, но при этом люди здравые. А ярые филиппики моей внучки против алчных корпораций и продажных правительств привлекли внимание международной прессы и мировой общественности, ее начали приглашать различные экономические и социальные форумы. На прошлой неделе министр социального благосостояния, мой личный близкий друг, прислал за мной вертолет. У восемнадцатой лунки своего знаменитого поля для гольфа онпредупредил о последствиях.  

— Джейн, — говорю я, — прекрасное — главный враг хорошего. Борьба за недостижимую социальную справедливость портит твои отношения с любящей тебя семьей, она уничтожает «Врачей для Африки» — дело жизни всех нас. Неужели все это не заставляет задуматься? 

— Бабушка, — она накрывает мои дрожащие пальцы ладонью, — я очень, очень люблю тебя, я уважаю то, что ты делаешь, но я не могу. Пойми: без шума, без внимания мировых СМИ у необходимых перемен нет шанса. 

— Ты только окончательно расстроишь свое здоровье, — вторит жене Кристофер. 

Скулы Джейн заливают багровые пятна: 

— Мое здоровье? Да эта борьба — единственное, что держит меня!  

Анна тут же использует её признание: 

— Выходит, ты сама признаешь, что делаешь это ради себя самой?  

Джейн хватается за голову: 

— Да! Да! Чтобы быть в мире с собой, я должна делать то, что должна делать. 

В этом губительном максимализме бесстрашной, наивной, прекраснодушной и порывистой девушки я виню себя. Мне следовало найти ей дело внутри организации — заведовать нашими внешними связями, планированием, основать отдел социальной службы. Нельзя было оставлять ее вне Миссии, нельзя было допустить, чтобы она искала применение своим амбициям на стороне. 

Теперь она «должна делать то, что должна делать», а что делать мне? 

Кристофер качает головой: 

— Ты принимаешь все слишком близко к сердцу, дочь моя. Как психолог, я уверен, что эта крайняя бескомпромиссность сама по себе является болезненным симптомом. Перво-наперво надо помочь тебе, моя родная. 

— Да, боюсь, что нашу Джейн нужно защитить от нее самой, — горестно кивает Дорис. 

Томас усмехается: 

— Джейн, кончится тем, что тебя объявят недееспособной. 

Повисает гнетущее молчание. Все мы помним ее тяжелое взросление, драмы и страхи ее подростковых лет. Мы в курсе, что она до сих пор принимает препараты для снятия тревожности. Все любят ее, жалеют, но потихоньку приходят к выводу, что «необходимо помочь нашей дорогой Джейн». Другими словами, следует каким-либо гуманным способом обезоружить ее, например, оформить над ней любящую, заботливую опеку.  

Джейн поворачивается:  

— Бабушка, скажи, что это неправда, что ты не сделаешь этого… 

Она знает, что только у меня хватило бы морального авторитета, связей и влияния для подобного шага. 

Похоже, семья права, это единственный способ спасти и Миссию, и саму Джейн. Внучкой двигают самые лучшие, самые благородные побуждения. Но речи, воззвания и статьи — еще не праведные деяния. Пустая телега должна уступить дорогу груженой.  

Я поднимаю бокал:  

— Дорогие мои, пожалуйста, не будем портить сегодняшний день. Земба, разлейте шампанское! 

Из распахнутого окна спальни веет сырой прохладой, шелестит мокрая листва, порывы ветра колышут льняную занавеску. Нгози водит гребнем по моим седым прядям. Пауль деликатно стучит в дверь, за ним врывается смерч в виде Дилберта. 

— Вон, вон отсюда! Нгози, сделайте одолжение, отведите пса на место. 

Пауль сидит на краю постели и молча любуется мной. Мне было бы легче, если бы я могла заплакать, я не знаю более действенного женского способа вызвать жалость. Но у меня уже много лет не текут слезы. К сожалению, высохшие от старости слезные мешки не защищают от боли. 

— Пауль, я не могу ни на что решиться. 

Он нежно гладит мою щеку: 

— Не надо. Не думай о Джейн и не думай о Миссии. Пора тебе сбросить эту ношу — решать все за всех. Один раз подумай только о себе, Пегги, и все прояснится. 

Я лежу в постели. Тяжелые капли мерно падают с навеса на листья, пахнет океаном, издалека слышен шум прибоя, ночь разрывает резкий крик какой-то птицы. Приникаю к Паулю. Не просыпаясь и не переставая храпеть, он привычно сжимает меня в объятиях. Я пытаюсь думать только о себе. Память сворачивает в протоптанную многолетней бессонницей колею: вот мои крошечные дети, мои выздоровевшие безнадежные больные, вот королева вешает мне на шею ленту с орденом Британской империи, вот Джейн, отрада моей старости, рыдает на моем плече, пока я мажу антисептиком ее исполосованные лезвием ляжки.  

Вот она — старость. Она настигла меня не тогда, когда я ослабела и потеряла остроту зрения, слуха и обоняния, не тогда, когда я разлюбила секс, спорт и танцы. Она наступила, когда я устала вести наше стадо. Это последняя привилегия старости —  больше не думать о деле, не думать о чужих интересах, даже о чужих бедах и страданиях. Делать только то, что хочет душа, что говорит совесть. Я помню, как ошибочны могут оказаться доводы рассудка. Если предам Джейн, не смогу верить даже самой себе — предам себя. 

Впредь для Миссии я бесполезна. Буду гулять по нашему парку с присмиревшим Паулем и шальным Дилбертом, высажу кусты любимых алых Dame de Coeur. Я надеюсь еще много раз возглавлять семейное застолье. И если мне очень повезет, я успею увидеть, как будет расти, созревать и расцветать мой бутон, моя Джейн.  

Из всего моего большого гнезда она единственная обладает всеми задатками будущего Матриарха. 

<< Назад - Далее >>

Вернуться к Выпуску "ДИАЛОГ-30" >>