Главная > "ДИАЛОГ-30" (Том 1) > Мария ШЕНБРУНН-АМОР
Мария ШЕНБРУНН-АМОР (Израиль)
Родилась в Москве, окончила Еврейский университет в Иерусалиме, получив степень по истории Средневековья (специализация — Крестовые походы).
Печаталась в «Дружбе народов», альманахе «ДИАЛОГ», «Изящная словесность», «Иерусалимский журнал» и прочих литературных журналах.
Исторический роман «Железные франки» (АСТ, 2015) стал лауреатом премии Terra Inсognita за «уникальные достижения в области культуры и неустанный труд по сохранению многообразия культурного и научного пространства». Его продолжение «Бринс Арнат» увидело свет в 2016 году. В 2018 году издательством «Текст» был опубликован сборник рассказов «Роза Галилеи».
Различными российскими издательствами были также опубликованы пять исторических детективных романов М. Шенбрунн-Амор, из них «Смертельный Вкус Парижа» (ЭКСМО, 2020) вошёл в шорт-лист премии «Лучший российский детектив — 2020».
* * *
ТОЛЬКО В ДИАЛОГЕ МЫ СЛЫШИМ ДРУГ ДРУГА
Дорогие авторы и читатели!
В нашем полном разноголосицы мире трудно переоценить возможность вдумчивого диалога на интересующие нас темы с людьми, которым есть что сказать.
Альманах «ДИАЛОГ» для меня оказался очень важным явлением, не только потому, что я сама сказала в нем очень важные для меня слова, но в первую очередь потому, что он позволил мне услышать бесконечно важные слова других, близких по духу авторов.
Небесно-солнечные томики диалога между людьми, между народами, между странами, между прошлым и настоящим связали меня не только с Моти Лернером, но, благодаря ему, уже особым образом даже с апостолом Павлом и с Антоном Чеховым. «ДИАЛОГ» связал не только с Григорием Кановичем, но через него и с Литвой, в которой жили и трагически погибли мои предки. Словно об их гибели я читаю в «Счастливом наваждении» Рады Полищук, ее глазами гляжу на судьбу деда Кузьмы и бабы Наташи и их глазами, подобно отражению зеркала в зеркале, вижу судьбу собственного народа. Мы, евреи, не просто возвращаемся в прошлое, мы не в силах покинуть его. Мало того, нередко мы пытаемся распороть по швам все случившееся с нами с библейских времен и, перешивая, осмыслить в своих произведениях наново (как искусно делает это Рада Полищук в своей книге «Лапсердак из лоскутов»). Иначе это наше прошлое просто невозможно носить в себе.
Волею судьбы сегодня я живу в небольшом американском университетском городке, но сердце мое, оно осталось на Востоке, там, где мне выпало повзрослеть и провести свою юность, – в полях Иорданской долины, где мной высажена одна из первых в Стране плантаций манго, в сосновой тени каменных иерусалимских улиц, на раскаленной автобусной остановке в пустыне. Теперь часть моего Израиля – реплика в общем «ДИАЛОГЕ». Лишь благодаря альманаху я написала рассказ «Рыцарь». Только в диалоге мы слышим друг друга.
Дорогая Рада, спасибо за то, что Вы сделали беседу возможной.
Для меня было огромной радостью печататься в вашем «ДИАЛОГЕ».
С глубокой благодарностью и уважением,
Ваша Мария АМОР
ИЕРУСАЛИМСКИЙ ЛЕВ
«... Мене — исчислил Бог царство твое и положил конец ему;
Текел — ты взвешен на весах и найден очень лёгким;
Упарсин — разделено царство твое...»
Книга пророка Даниила
Вряд ли хоть один клиент попадал в липкую, но дырявую паутину юридической помощи Шмуэля сознательно, ведая, что творит. Меня отрикошетил к нему вменяемый и потому занятый адвокат. Офис Шмуэля прятался на улице Агрипас, в здании, овеянном в Иерусалиме мрачной славой проклятого места. Там, в тупике слепой кишки гулкого коридора, по соседству с вакантными помещениями за забеленными стеклами, из завалов пожелтевших растрепанных папок выглядывал щуплый, носатый молодой человек с печальными очами и пышной гривой кучерявых волос. В отличие от остальных израильских адвокатов, облаченных в белоснежные рубашки и украшенных в меру дерзкими дизайнерскими галстуками, Шмуэль одевался во что попало. А может, даже и не раздевался, потому что постоянно оказывался в одной и той же растянутой водолазке и в бесформенных вельветовых штанах.
Он охотно взялся оформлять продажу моей квартиры, однако подписи оставались незаверенными, встречи – несостоявшимися, записи в земельном реестре незаписанными, а сроки платежей пропущенными. Грозный пункт договора о неустойках оставался неисполним, как угроза ядерного удара. Мои просьбы перевести договоры о коммунальных услугах на имя новых владельцев нерадивый правовед тоже игнорировал. Впрочем, любая просьба тонула в халатности Шмуэля камнем в болоте, а он при этом оставался невозмутимым, полным самых благих намерений и по уши занятым хлопотливым переливанием из пустого в порожнее.
Время от времени копуша спохватывался, преисполнялся запоздалого рвения, проворно оформлял получение денег по невыгодному мне курсу и сокрушенно сообщал, что теперь «мы» вынуждены будем вернуть покупателям разницу. На мои жалобы он печально ответствовал, что делу уже ничем не поможешь, мы обязаны соблюдать договор.
То, что связавшись со Шмуэлем, делу не поможешь, я догадалась слишком поздно: его очевидное бескорыстие, порядочность и неспособность нанести хоть малейший сознательный вред окружающим заставили меня упустить из виду тот вред, который крайняя бесхитростность и отрешенность от мирских мелочей способны нанести бессознательно. Он полностью погряз в безвозмездном ведении безнадежно запутанных им процессов благотворительных обществ, и в обстоятельной, хоть и бессмысленной, консультации несчастных, не способных разжиться более действенной юридической помощью.
Приходилось утешаться тем, что с библейских времен каждый город спасается отрешенными от мирских дел праведниками, и доводить сделку до благополучного завершения настырно названивая, напоминая и настаивая.
Наверное, все бы получилось, если бы не очередная Ливанская война.
Как ни сложно вообразить, на что мой Шмуэль мог сгодиться Армии обороны Израиля, его призвали в танковые войска. Чрезвычайные требования военного времени отвлекли от личных мещанских забот даже тех, кто в оборону страны мог вложить лишь свою тревогу. Когда в каждой сводке новостей перечисляют погибших, обывателя в тылу охватывает стыд за интерес к курсу доллара, и я отдала ключи от дома, напрочь забыв о переводе коммунальных счетов на имя новых жильцов. Не ведаю, что помешало покупателям перевести счета на свое имя, возможно, та же крайняя рассеянность, которая мешала им помнить и об их оплате. В результате о накопленных задолженностях принялись напоминать самым неприятным образом штрафы мэрии и иски электрической компании.
Я бросилась разыскивать Шмуэля, чтобы он перерезал пуповину моей юридической ответственности за чужие долги.
Но Шмуэль в конторе больше не появлялся. Поначалу на звонки любезно отвечала секретарша, неизменно уверявшая, что Шмуэль скоро появится. Скоро, это когда? Подумав, она предположила, что как только кончится война.
Война закончилась, однако демобилизованный Шмуэль к ярму оформления имущественных сделок не вернулся. Некоторое время в офисе еще теплилась деловая жизнь в виде вялых обещаний автоответчика, что «г-н Штейнберг непременно отзвонит», затем умолкли и эти посулы. Табличка «Помещение сдается» скорбной эпитафией повисла над погостом моих надежд на добровольное появление законоведа. Лишь через сосватавшего нас юриста мне удалось договориться о встрече с моим поверенным.
В холодный, пасмурный день я топталась посреди улицы Бен-Иегуда, высматривая Шмуэля среди обычной иерусалимской толпы – стайки шумных американских подростков, религиозной пары в окружении чад, старшая из которых толкала коляску с младшим, бизнесмена, остановившегося, чтобы доходчивей спорить со своим мобильником и проводить взглядом длинноволосую девушку в мини-юбке, солдата-эфиопа с автоматом и мороженым, старого араба в куфие, двух монахинь и уличного аккордеониста, разливавшегося «Подмосковными вечерами».
Наконец, адвокат-расстрига появился, рассекая толпу зигзагом неровной походки. Растрепанная грива волос реяла на ветру, грязно-белый шарф метался знаком капитуляции, мятое, испачканное чем-то желтым пальто, слишком большое для щуплого хозяина, было застегнуто не на ту пуговицу, из кармана вываливалась вязаная шапочка. Видимо, приказала долго жить уже не одна контора, но и вся замечательная адвокатская практика. В руке горе-стряпчий судорожно сжимал листочки документов.
— Шмуэль, — не удержалась я. — Все ли в порядке? Как ваши дела?
— Плохо, — ответил он спокойно и мрачно, — Но какое это имеет значение? После Ливана ничто не имеет значения. У нас был приказ, понимаете? – Он смотрел куда-то мимо меня. – Приказ взять деревню. Только какая же это деревня, Бинт-Джбейль? Это город, с тридцатью тысячами жителей, с десятиэтажными зданиями! – Он замолк, нервно перебирая справки. – Вот тут надо подписаться.
— Давайте зайдем в кафе, — предложила я.
— Нет, нет, — Шмуэль испуганно отпрянул, защищаясь поднятыми локтями. Он явно стремился покончить с делами как можно скорее и вернуться туда, откуда явился. Все заставляло предположить, что пока мы переминаемся на стылой улице, в какой-то психиатрической лечебнице ведутся лихорадочные поиски пропавшего пациента. Настаивать я не решилась: не в каждом кафе радуются бомжу.
Шатко балансируя на одной ноге, Шмуэль примостил анкету на поднятом колене второй, явно ожидая, что я тут же подпишусь в нужной графе, и он сможет наконец-то взмыть и избавиться навеки от докучной клиентки.
— Шмуэль, так невозможно! — воскликнула я в отчаянии. — Присядем хоть там, — я указала на широкий постамент каменной статуи льва, одного из тысячи скульптурных символов Иерусалима, украсивших город на его трехтысячелетие.
Шмуэль стремительно метнулся ко льву и скорчился у его ног, в центре клумбы, на которой росли окурки, цвели две пластиковые бутылки и раскрывались навстречу тусклому осеннему небу целлофановые пакеты.
— Вот тут, сейчас... — волновался он, пытаясь трясущимися руками разложить бумаги на распахивающихся полах пальто, и одновременно страстно, сбивчиво продолжал рассказ: – У нас было всего двенадцать танков. Они утверждали, что деревня в наших руках... Они отдали нам этот ужасный приказ...
Я слушала его в пол уха: после того, как все газеты обошла фотография нашего министра обороны, бывшего секретаря профсоюзов Амира Переца, разглядывающего плацдарм военных действий в наглухо закрытые окуляры бинокля, странность приказов Генштаба уже не удивляла.
Шмуэль задохнулся, и я воспользовалась паузой, чтобы перевести беседу в плодотворное русло:
– Покупатели не перевели на себя счета, и теперь электрокомпания требует с меня безумные суммы!
Он не слышал:
– А как только мы оказались в городе, по нам открыли перекрестный огонь...
– Я понимаю – это было ужасно, но это в прошлом. Война закончилась, – заявила я твердо.
– Вы ничего не понимаете, – простонал он. – После Ливана...
– Нет, – прервала я эти невыносимые, беспощадные воспоминания. – После Ливана тоже надо как-то продолжать жить! Например, надо отключить неплательщикам электричество! И газ! И воду!
Он заслонился рукой и прошептал:
– Мы должны соблюдать договор.
– Шмуэль, – воззвала я к остаткам его разума, испуганная этой гипертрофированной совестливостью: – Вы чьи интересы защищаете – мои или их?
– Послушайте, – Он вскинул потерянные, полные такой муки глаза, что сжалось сердце, – кого я могу защитить, теперь, после Ливана? Вы знаете, там даже раненым никто не мог помочь. Их только ночью дотащили до вертолетов... под сплошным огнем... – Он бессильно сник, документы выскользнули из его рук спланировали на землю. – Разве бумажки могут кого-нибудь спасти? Я не могу больше всем этим заниматься.
Закрыл лицо ладонями и принялся раскачиваться, как на молитве. Я растерянно топталась над ним, подыскивая слова ободрения.
В этот момент барабанные перепонки разорвал взрыв. Сердце вспыхнуло, цунами адреналинаразнесло по телу панический ужас, а спустя секунду ударная волна настигла пешеходную зону.
Когда я обернулась к Шмуэлю, около статуи уже не было его нелепо скрюченной фигурки. Один лишь горбоносый каменный лев с пышной, как шевелюра Шмуэля гривой, равнодушно взирал на меня пустыми глазницами, давая понять, что он тут совершенно ни при чем, что он уже три тысячи лет взирает на творящееся в Иерусалиме, не в силах помочь.
Я недоуменно оглядывалась: куда в мгновение ока мог исчезнуть мой отчаявшийся защитник? Он не выдержал, он бросил нас.
Что же будет теперь со всеми нами без последнего праведника? Пусть нелепый правовед был бестолковым и бесполезным, но с его исчезновением весь город и люди в нем показались обреченными и беззащитными, а все наши глупые надежды, суетные дела и цели – бессмысленными и недостижимыми.
Но уже неслась, рассекая толпу лезвием сирены, машина скорой помощи, уже мчались к невидимому месту трагедии солдат и религиозный еврей. Девочка догоняла коляску, катившуюся к площади Сиона. Светофор закрыл красный глаз и открыл зеленый. К остановке подъехал автобус. Ветер заколотил ставнями, захлопал вывесками, затряслись и закачались марабу сложенных зонтиков кафе. Взвились и затанцевали в зловещем макабре брошенные Шмуэлем анкеты.
Лишь каменный истукан хранил свою гордую невозмутимость, словно напоминая, что город стоит три тысячи лет не хрупким попечением трепетного праведника, а благодаря выносливым и цепким, как кактусы-сабры, жителям, продолжающим ежедневные хлопоты и заботы, из которых строится нормальное бытие.
Я опомнилась и помчалась вдогонку улетающим анкетам, ловить свое освобождение от кабалы чужих долгов.
<< Назад - Далее >>
Вернуться к Выпуску "ДИАЛОГ-30" >>
