Главная > "ДИАЛОГ-30" (Том 1) > Светлана ШТЕЙНГРУД-АКСЁНОВА (продолжение)

НЕВЕРОЯТНАЯ  ДРАМАТУРГИЯ  ЖИЗНИ

                         «Спасение евреев – это и есть сионизм».

                                                             Голда Меир

     Однажды зимой (мне было лет семь) на нашей улице загорелся дом, - что-то там случилось с печкой. Водопровод в наш высокогорный колхоз над Алма-Атой ещё не провели. Летом для хозяйственных нужд, садов и огородов использовали воду из арыков, а питьевую привозили в цистернах, раз в неделю. И мы запасались: таскали ведрами и сливали в специальные бидоны. Мама добавляла в эти бидоны мяту из огорода и что-то еще – чтобы оставалась свежей.  Зимой набирали снег, растапливали его в больших кастрюлях на печке, и в этой талой, шелковой, вкусной и (как оказалось, полезной) воде мы варили, стирали, мылись... К горящему дому все бежали с ведрами. Пожар никуда не перекинулся, но дом сгорел. В отличии от большинства саманных домиков нашего села этот был деревянным, и бревна трещали, как саксаул в печке. Его обитатели спаслись. Пожилые родители, их сын с женой и трое ребятишек. В тридцатые годы, когда сталинский режим устроил в черноземной Украине голодомор, Михайло и Оксану  «раскулачили» и сослали в Казахстан. Двое их сынов умерли в дороге, а Богдан воевал, был ранен, вернулся, стал плотником, женился и построил дом - добротный, украшенный резными ставнями и диковинным флюгером на крыше.  Дочь Богдана Наталка, моя подружка, всхлипывала: «Там моя Маня сгорела, я не спасла ее».  Это было и мое горе.  У меня были только тряпичные самодельные куклы, а Маню, с синими закрывающимися глазами и черными ресницами, батя Наталки привез из Украины, когда ездил в гости к родственникам.  Я обняла подружку, и вдруг увидела папу. Он взял меня за руку и прошептал: «Мир геен  авэк». (Мы уходим). Это было совсем странно: папа на идиш со мной не говорил, тем более, на улице. Мы шли быстрым шагом, в сторону Веригиной горы, подальше от людей и этого пепелища. Вечерело, снег хрустел под ногами, а папа говорил, говорил, говорил, забыв СКОЛЬКО мне лет (как потом сокрушалась мама.) От быстрого шага и его страшного рассказа я задыхалась, но папа не замечал, мой чуткий, добрый папа. Пока меня не вырвало.

  …Черный дым другого пожара, невыносимый, смрадный запах горящих человеческих тел ударил мне в ноздри. И я увидела мальчишку, бегущего к синагоге, в которой сгорал вместе с прихожанами, раввин и шойхет села Станиславчик Авраам Штейнгруд – мой дедушка, папа моего папы Ушера. Это случилось весной 1919 года, задолго до печей Освенцима и Бухенвальда. Петлюровцы ворвались в село и подожгли синагогу, закрыв дверь снаружи. Семьи раввина в синагоге не было: жена недавно родила седьмого ребенка, девятилетняя дочка Клара помогала по хозяйству, вокруг нее крутилась малышня, а у самого старшего, двенадцатилетнего  Ушера, была температура под сорок «Ду бренст, майн кинд» (ты горишь, мое дитя), – сказала мама Двойра, прикоснувшись к его лбу. Когда, услышав крики, мальчишка выбежал на улицу и бросился к пожару, ему показалось, что он и в самом деле горит – там, в синагоге…Двоюродный брат Моше обнаружил Ушера лежащим на траве без сознания. Это было не только потрясение, папа переболел полиомиелитом, еле выжил и с тех пор прихрамывал. Поэтому в 41-м  не взяли на войну. 

         В местечке Станиславчик, что в шести километрах от Жмеринки, к 1905 году, когда родился Моше Флиман, было два Хедера и училище «Талмуд Тора». Семьи Флиман и Штейнгруд жили в одном доме, разделенном на две части, с разными входами и общим двором. Мать Моше Рахель была родной сестрой Авраама, отца моего папы. Они дружили, семьи раввина и шойхета Штейнгруда и торговца Флимана. Особенно неразлучны были Моше и Ушер. Вместе ходили в хедер, потом в гимназию, только в разные классы (Моше был старше на три года), вместе купались в речке, удили рыбу, и собака у них была одна на двоих – она жила в будке во дворе, и всюду бегала за своими хозяевами. Это она, Жучка, разыскала Моше, и, схватив за брюки, притащила его к лежащему без чувств Ушеру. И братья, спустя революции, войны, беды, потери, спустя целую жизнь, такую разную, рассказывали своим дочкам о детстве и о любимой собаке . Один – в горном ауле над Алма-Атой, другой – в Хайфе, у средиземного моря.

         «А ты знаешь про Жучку, которая спасла твоего папу?» – спрашивает у меня Рахель,- и я радостно отвечаю: «Да, конечно! Мой папа в память о той Жучке даже назвал так беспризорную собаку, которую мы усыновили».  Хайфа, район Кармель, 1994-й год. Мы с Рахель сидим во дворе скромного дома, доставшегося ей от отца, Моше Флимана, в тени деревьев, посаженных им. Над нами- синее июньское небо, под нами – синее средиземное море, к которому можно спуститься – вниз, вниз, по стремительным ступенькам, задыхаясь от восторга, восхищаясь красотой, захлебываясь от воспоминаний – Хайфа напоминает мне Алма-Ату. Только в городе моего детства не было моря, зато за зелеными горами белели снежные вершины Ала-Тау (предгорья Тянь-Шаня). На корявом своем иврите (Рахель русского не знает) пытаюсь рассказать ей о моем любимом городе, его зелени, его дивных яблоках апорт, его арыках, и о том, почему мне нравится гористая Хайфа. Становится жарко, и мы заходим в дом. Листаю старый альбом с фотографиями, и на нескольких групповых узнаю юного папу. У меня довоенных фотографий нет: мои родители, бабушка и старшая сестричка, которой было два с половиной года, спешно эвакуировались в Алма-Ату из украинского города Коростень в начале войны, захватив только документы и самые необходимые вещи.  Они спаслись благодаря маминому брату, Борису (Боруху) Грузману, который, несмотря на молодость, уже был майором танковых войск. Он прислал бабушке и семье сестры разрешение на эвакуацию, без которого невозможно было попасть в последний поезд. Они уехали утром, а днем в город вошли фашисты…  

    Но – по порядку, кратко – об удивительной жизни, достойной романа. Когда папа выздоровел, Моше привел его в молодежное сионистское движение «Халуц», в котором сам состоял с 12 лет (да, тогда взрослели рано!). Это нелегальное движение готовило молодежь к переселению в Палестину.  В 1924 году за сионистскую нелегальную деятельность Моше (он уже учился в Киевском Политехническом) впервые арестовали, однако вскоре выпустили, и он уехал в Москву, где продолжил учебу и получил диплом инженера-электрика. В мае 1929 года его снова арестовали, и Моше попал в Бутырки (помните Галича: «А сидеть вам в Соловках да Бутырках»). Через полгода Флимана сослали в сибирский город Енисеевск. Он не испугался и не сдался. Писал из ссылки невесте: «Молодежное сионистское движение расширилось по всем еврейским местечкам. Это вызывает одновременно чувство радости и опасения. Радость необыкновенного идеализма терпеть и переживать мучения ради цели». Такой «жестоковыйный» в более поздние годы сталинского террора был обречен. Моше, как и многих других, спасла жена Максима Горького Екатерина Павловна Пешкова. Дворянка, русская интеллигентка, она организовала в 1922 году московское общество Красного Креста в помощь политзаключенным – единственную в СССР правозащитную организацию, просуществовавшую до 1937 года. Благодаря хлопотам Екатерины Пешковой, Моше отменили ссылку. Его лишили гражданства, но перед отъездом в Палестину разрешили проститься с родными. Он уехал из Станиславчика и даже увез с собой невесту в октябре 1930 года. Вначале был Атлит, потом Хайфа. Моше начинал с чернорабочего, простого электрика.  Не буду перечислять все его должности, скажу лишь, что Флиман стоял у истоков создания Хеврат Хашмаль, был членом совета директоров кампании и очень много сделал для ее развития. Он первым ввел правила техники безопасности, и в 1954 году Кнессет, под влиянием Моше Флимана, провел закон об электричестве. Впоследствии эти правила Министерство труда распространило и на другие предприятия. Параллельно Моше занимался развитием Хайфы. Вначале это была общественная деятельность, а потом – профессиональная. Он был членом городского совета, председателем комиссий – финансовой и по городскому транспорту, главой комиссии по планированию города, заместителем мэра. 27 апреля 1969 года Моше Флиман был избран мэром Хайфы и умер на этом посту – 25 мая 1973 года. За 4 года Флиман успел многое сделать для любимого города: началось крупное строительство, в том числе индустриальное, например, по инициативе Моше был создан один из первых в Израиле центров наукоемкой промышленности. Он был из поколения идеалистов, воплощающих свои идеи в жизнь, службу воспринимал как служение, а высокий пост – как возможность сделать больше. На его сбережения был построен реабилитационный центр для тяжёлых хронических больных. Сейчас он носит имя Моше Флимана, и есть улица, названная в его честь, и на ней – крупный торговый центр Кастро.

 В брошюре, опубликованной в память о Флимане муниципалитетом Хайфы – речь Голды Меир.  Они были близкими друзьями, еще до образования государства Израиль, со времени сотрудничества в Еврейском агентстве и партии «Мапай». Приведу отрывок из этой нестандартной, взволнованной речи  тогдашнего  премьер-министра Израиля: «Несколько лет назад Моше был членом израильской делегации на съезде Социалистического интернационала в Стокгольме. Однажды утром нам нужно было посоветоваться, а Моше нет нигде! Пришел перед началом совещания и оправдывался: «Я встал в пять утра, бродил по Стокгольму, чтобы увидеть, как убирают улицы. Не грех поучиться у шведской столицы». Такая «мелочь» многое говорит о характере человека. И для Голды Меир важно было это подчеркнуть: «Он ни в чем не изменился, Моше остался тем же человеком, выбравшим свой путь в юности, почти в детстве. Все, что он делал, он делал тихо, но результаты его работы видны повсюду…Я хочу не только от себя, как друг Флимана, но и от имени правительства выразить от всего сердца нашу скорбь». 

         Мой папа завидовал брату: Моше выслали, а папу нет. Да он и не мог уехать, единственный кормилец семьи Двойры.  Учебу в жмеринском техникуме он сочетал с работой, а когда ребятишки подросли, Ушер поступил в Одесский пединститут, где встретил мою маму – Фейгу (Фаину) Грузман. Папа учился на языковом факультете – изучал украинский, русский, немецкий. А мама закончила исторический факультет на идиш. После войны его закрыли. И дело не только в усиливающемся антисемитизме: носители этого прекрасного языка были уничтожены. Мама обожала свой предмет, но никогда не преподавала лживую историю кровавого двадцатого века, тем более - конституцию СССР. Благодаря папе, директору школы, она могла себе позволить такую роскошь – сосредоточиться на истории древнего мира и средних веков. Еще мама была библиотекарем, руководителем хора – учителей и учеников (она дивно пела), а главное – помощницей папы во всех его бесконечных хлопотах, когда каждого хорошего учителя надо было найти и заинтересовать переехать именно в наш колхоз, а каждый гвоздик или кирпич для ремонта ветхого здания школы  – «достать». Но все это было уже в Алма-Ате. Когда родители еще учились в Одессе, потом работали в школе города Коростень, братья Моше и Ушер переписывались. В 1937 связь оборвалась, как и надежда  уехать на землю обетованную… И вдруг, в конце 1948 года, в сельский совет колхоза имени Сталина (так тогда назывался наш аул), пришло письмо из Москвы – на имя Штейнгруда. Неслыханное дело: письмо из недавно открытого в Москве посольства Израиля вручил папе председатель сельского совета. В конверте было письмо от Моше и записка от Голды Меир с пожеланием братьям удачи. И Моше, и Голда писали папе по-русски, который прекрасно знали. Моше сообщал, что попросил Голду, назначенную первым послом Израиля в СССР, разыскать семью брата, которая, как он надеется, была эвакуирована и спаслась. Рассказывал о себе, о своих детях, своей работе. Писал, что мечтает о встрече, приглашает брата приехать с семьей в Израиль, ну хотя бы в гости… Казалось, что это возможно. Ведь Сталин вначале поддержал создание Израиля, предполагая, что Израиль будет (цитата) «как шило в заднице для арабских государств и заставит их повернуться спиной к Британии» Но переписка братьев длилась недолго. Волна чудовищного антисемитизма, начавшегося с «дела врачей», оборвала ее. Надежды вождя народов не оправдались, молодой, хотя и вполне социалистический Израиль, все больше сближался с США и другими демократическими странами. А СССР вооружал врагов Израиля и в 1967 году порвал дипломатические отношения с ним. Именно тогда, в Шестидневную войну, воодушевленный успехами Израиля, папа рассказал мне подробно о Моше и показал его письма, которые прятал где-то под матрацем. К сожалению, они не сохранились…

Я не знаю, как сложилась бы судьба папы, если бы он вместе с Моше попал в Палестину. Но они были похожи, Моше и Ушер – своей цельностью, честностью, самозабвенной преданностью делу. Мой папа блестяще преподавал немецкий язык и сорок лет проработал директором сельской школы, превратив ее в одну из лучших школ Казахстана. Он работал с утра до ночи и, даже заболев, никогда не брал бюллетень. Был только один день в году, когда папа оставался дома: Накануне вечером, перед наступлением Йом- Кипура, мама закрывала деревянные ставни саманного домика, зажигала свечи, и коммунист (вступил в партию годы войны с фашизмом), сын раввина и прилежный ученик Хедера пел наизусть, на иврите, пронзительную молитву – Кол Нидрей… Папа пел, закрыв глаза и раскачиваясь, на незнакомом мне гортанном языке. Я не понимала слов, но мелодия была такой пронзительно-грустной и одновременно утешающей, что хотелось плакать и просить прощения – непонятно у кого, непонятно за что. На следующий день родители ничего не ели, а нас с сестрой заставляли. Когда Рите исполнилось 12, ей тоже разрешили не есть целый день. Обычно в праздники люди едят, пьют, веселятся, мы тоже так делали, например, в Пурим, Новый год, наши дни рождения. Этот праздник был каким-то странным. И очень таинственным. Я, жуткая болтушка, никому о нем не рассказывала, как, впрочем, и о других еврейских праздниках. Когда в Песах мама откуда-то из города привозила мацу, и я угощала своих друзей, то говорила, что это просто сухие лепешки, которые продают иногда в городе. Не помню, чтобы родители специально просили  не болтать об этом. Но ЭТО витало в воздухе, и я понимала, что мы в чем-то НЕ ТАКИЕ, КАК ВСЕ. И о наших, еврейских праздниках никому не надо говорить. Это была наша семейная тайна, а игра в тайну завораживала. 

    У Авраама и Двойры Штейнгруд было семеро детей: шесть мальчиков и девочка. Старший, мой папа, фактически заменил им отца. Все выросли, получили образование и профессии, обзавелись семьями. Двое из братьев, как и муж Клары, убиты на войне.  А все остальные, вместе с женами и детьми, сгинули в гетто и фашистских концлагерях.  Когда началась война, и оставаться жить в своей хатке стало опасно, тетю Клару, учительницу сельской школы, двух ее маленьких сыновей и бабушку Двойру, приютила украинская семья. Им повезло: Приднестровье заняли румыны. Иногда в село с инспекцией приходили немцы, и тетя Клара, бабушка Двойра, пятилетний Яша  и  Фима, которому еще трех лет не было, прятались в подвале.                                                                                           

«Сидели тихо, как мыши, – вспоминает Фима, - однажды целых три дня, хорошо, что немного еды было припрятано в подвале». Он уже очень немолод, мой двоюродный брат, многое забывает, но помнит, как прятались. И как после ухода немцев им с Яшей разрешали выйти во двор, поиграть, и как украинская семья делилась с ними скудной едой. Село было большое, но их никто не выдал. Никто! Молодую учительницу Клару все любили.  Наверное, с тех страшных лет, когда кусочек сахара-рафинада был несбыточной мечтой, Фима стал сладкоежкой. И до сих пор помнит  конфетку, которой однажды угостил его румынский солдат. Мы сидим в Иерусалиме, на столе разные лакомства, а Фима сглатывает слюну, когда рассказывает, как они с Яшей делили эту конфетку, чтобы поровну было…   

Яше с семьей удалось уехать в Израиль из Хмельницка в семидесятые. Он поселился в Хайфе, где жил Моше Флиман, который очень помог своему двоюродному племяннику. Семья Фимы приехала в Израиль из Москвы в середине девяностых. Они живут в Иерусалиме. Теперь у него с женой Раей пятеро внуков и пятеро (пока!) правнуков. Их мама, моя тетя, умерла за месяц до отъезда и похоронена в Украине. Ее старший брат, мой папа – в Иерусалиме. Он умер в иерусалимской больнице Адаса, 20 января 1992 года, через семь месяцев после нашей репатриации. Не знаю, как сейчас, а тогда всеми хлопотами, связанными с похоронами новых репатриантов (не больше года в стране) бесплатно занималась Хеврат Кадиша (израильская компания ритуальных услуг). Мне позвонили, и чей-то голос на ломанном русском торжественно сообщил, что мой папа умер в такие же час и день по еврейскому календарю, когда умер Моше Рабейну. А это означает, что Ушер-Александр Штейнгруд – настоящий праведник и удостоен чести быть похороненным на Масличной горе. Я подумала, как сложно будет приходить к нему на могилу и …отказалась. Меня не поняли: мало, кто из людей удостаивается такой чести. Я возразила: Иерусалим – святой город, и быть похороненным в святой земле – тоже большая честь и везение, если так можно сказать о смерти. Вот моя мама ушла из жизни в 61 год, когда мы еще жили в Алма-Ате. Не знаю, в какой из дней по еврейскому календарю она умерла, но при жизни была великой праведницей, а похоронена даже не на еврейском кладбище (так случилось), и я не уверена, что попаду на ее могилу...

Папа так и не узнал, что моя младшая дочь Ксюша, после всяких экзаменов, поступила в класс для одаренных детей. Мы уже жили в стране три с половиной года, переехали в Хайфу, где Ксюша поступила в четвертый класс – далет (в иврите классы обозначают буквами, а не цифрами). А самое интересное, что классная руководительница и преподавательница иврита у Ксюши (она уже к этому времени назвала себя Керен) была дочь Моше – Нурит. Никто не мог догадаться, что новая репатриантка Керен Климовски – родственница Нурит Бонне. Вышло так, что вначале я познакомилась с Рахель. И однажды, сидя у нее в гостях, сказала, что моя дочь учится в школе недалеко от ее дома.  Она рано встает, едет сама на автобусе – в школу и обратно, а я даже не могу проводить и встретить ее, торчу целый день, а часто и по вечерам, на работе. «В Израиле таких детей называют "ребенок ключа”» –  улыбнулась Рахель. «Да, ответила я, – чтобы не потерялся, ключ Ксюша носит на цепочке, как кулон. Но ничего не поделаешь – это особенный класс, с очень увлекательной нестандартной программой, – сказала я и расхвасталась: Ксюша – лучшая ученица по литературе. Она пишет годовую работу, тему которой выбрала сама. И ее любимая учительница одобрила выбор, несмотря на сложность темы. Это – сравнительный анализ перевода на иврит пушкинского Евгения Онегина, который сделал блистательный Авраам Шленский. «…А кто у нее учительница литературы?» – спросила Рахель. Я ответила. На следующий день ученица подбежала к учительнице на переменке и прошептала, что она – наша родственница. Но Нурит уже знала, ей позвонила Рахель…

   Жизнь сочиняет такую невероятную драматургию, на которую не способен ни один сочинитель. Но если бы евреи веками не верили в чудо, они бы не выжили …

_________________________________

¹ Резник (идиш) – занимается ритуальным забоем скота  и птицы.

² Йом-Кипур – букв «день прощения (идиш) – Судный день, в еврейской традиции самый важный праздник.

³ Букв «жребии»; ед. число «пур» - жребий –  Праздник в память о чудесном избавлении   евреев Персии от полного истребления.

⁴ Религиозный весенний Праздник в память об Исходе евреев из Египта.

<< Назад - Далее >>

Вернуться к Выпуску "ДИАЛОГ-30" >>