Главная > "ДИАЛОГ-30" (Том 1) > Светлана ШТЕЙНГРУД-АКСЁНОВА

Светлана ШТЕЙНГРУД-АКСЁНОВА (Израиль)

Я ЛЮБИТЕЛЬ – ОТ СЛОВА ЛЮБИТЬ…

Могу с гордостью сказать: я не просто автор этого уникального издания, а такой преданный, что не пропустила ни одного номера! Публиковала очерки, интервью, эссе об израильских писателях, художниках, ученых, о неповторимых личностях. Благо, Израиль - страна удивительная, она собрала людей с такими причудливыми зигзагами судьбы, какие и сочинителю не сочинить. И это – счастье для журналиста. А стихи в «ДИАЛОГЕ» не публиковала.  Мне казалось, что две публикации в одном номере выглядели бы не очень скромно, а я предпочитала познакомить читателя с моими уникальными героями. Они вдохновляли меня не только своим творчеством, но и стойкостью, силой духа. Сами того не подозревая, они очень помогли мне в первые годы моей непростой адаптации к новой жизни. 

В Википедии и других официальных источниках про меня сказано – поэт, переводчик, журналист. И даже – драматург. Правда, я написала, еще живя в Алма-Ате, только две детские пьесы, которые ставились в театрах Юного зрителя. Очень гордилась первой публикацией.  Еще бы: стихи десятиклассницы были напечатаны в казахстанском журнале «Простор», который в те годы не уступал «Новому миру» Твардовского! Но даже тогда, в высокомерной юности, стеснялась называть себя поэтом. Журналистом, переводчиком — это конечно, это работа.  К стихам относилась как любитель – от слова любить. А разве может любовь быть работой, тем более – постоянной? Стихи случаются, время от времени... При таком легкомысленном подходе к собственному творчеству я умудрилась довольно рано стать членом Союза писателей – СССР, потом России, и вот уже 33 года – Израиля.  И выпустить сборники стихов в Алма-Ате, Москве, Израиле, и стать автором многочисленных публикаций в периодике – России, Израиля, Казахстана, Украины, Беларуси, США, Франции и других стран. И вот, наконец, решилась опубликовать их в обожаемом мной «ДИАЛОГЕ».                      

* * * 

О «ДИАЛОГЕ» –  С Восхищением и Любовью

    Я постоянный автор этого уникального издания. И постоянный читатель. Хотя признаюсь: читаю дозировано, ибо для смакования такого количества качественных текстов, нужны остановки, передышки, чтобы голова не закружилась от избытка впечатлений: проза, поэзия, драматургия, публицистика, исторические очерки, философские эссе, архивные материалы и воспоминания – все мыслимые и немыслимые жанры, причем, многие материалы посвящены не только литературе, но и театру, кино, живописи. 

Они написаны по-русски, переведены с идиш, иврита, французского, немецкого, английского. Это связь времен, которая не распалась, это тексты и комментарии к ним – от Танаха до современных писателей. Ведь на протяжении тысячелетий самый гонимый из всех народов навсегда вошел своим Словом, своим Священным писанием своими пророками в культуру всех народов мира, и прежде всего – в европейскую цивилизацию. И эта нерасторжимая связь времен и народов мощно представлена в "Диалоге". Но прежде всего "Диалог"- увлекательное, полное откровений и открытий путешествие в еврейский мир. Такой титанический, я бы сказала, энциклопедический труд под силу большому издательству. А его взвалили на свои хрупкие плечи писатель Рада Полищук, автор идеи, составитель и главный редактор "Диалога" вместе с сестрой и соредактором Викторией Полищук. После ухода Вики из жизни главным помощником Рады стал писатель Александр Кирнос, муж Рады. Вот такой семейный подряд, который, без преувеличения, можно назвать бескорыстным служением, подвижничеством. Хочу отметить и издательскую культуру альманаха, художественное оформление, выполненное Маратом Закировым,  точные, изящные рисунки Григория Ингера (тут назови еще фамилии) и других художников. 

И какое удачное (точнее не скажешь!) найдено слово - диалог! Любой человек, а тем более творческий, ведет нескончаемый диалог, прежде всего с самим собой – в поисках цели, призвания, самореализации. Диалог с другим – в жажде любви, понимания, сопереживания. Диалог с Богом (или природой)- в стремлении вырваться из быта, постичь вечные загадки бытия, жизни и смерти, самого смысла нашего существования. Диалог с обществом, в противостоянии личности и государства, свободы и долга. Диалог со временем, во всех его трех измерениях – прошлым, настоящим и будущим. Диалог поколений, отцов и детей, в их напряженном притяжении и отталкивании. Диалог народов и культур, с их самобытностью и взаимовлиянием. И сегодня, в эпоху войн и раздоров, когда сама человеческая цивилизация стоит на грани уничтожения, диалог крайне необходим человеку и человечеству. И это замечательно, что он продолжается на страницах "Диалога". Как точно сказал замечательный писатель Лев Разгон: "Это оживленный, порой страстный и всегда захватывающий разговор писателей, поэтов, философов, историков разных стран, направлений и эпох…"Диалог" — это то, что останется после нас. Мы не должны его потерять".                                              

В НЕОСТОРОЖНОЙ БЛИЗОСТИ ОТ РАЯ

                    ***

Прекрасная, несчастная страна -

беспечная, бесстрашная, шальная, 

где длится бесконечная война,

где праздников безудержных волна

солдатский пот и слезы вдов смывает,

где терпкий вкус веселья и вина,

и где свечей субботних тишина

колодцы душ заблудших освещает.

Единственная, странная страна,

которой эта вечная вина,

быть может, потому присуждена,

что обитать отважилась она

в неосторожной близости от рая...

                     * * *

Это слишком горячая древность

раскалила песчаное блюдо,

это зависть веков, это ревность

к простодушно-просторному чуду.

Уходили из отчей, овечьей,

где мои пастухи кочевали,

и босые мечты человечьи

каблуками чужбин корчевали.

Но бродяги бредового мира,

забредая в случайные дали,

вспоминали о храбрых хабиру*

за чертою оседлой печали.

За чертою оседлой неволи,

зажигая субботние свечи,

свою память, как вены, вспороли,

чтоб она кровоточила вечно…

                  * * *

Какое море грусти! Я плыву

и берега уже не различаю,

и хочется нырнуть на дно печали,

и на песке посеять трын-траву.

И новый дом, поющий на песке,

построить с безнадежностью беспечной,

почуять ускользающую вечность,

как золотую рыбку на крючке

свихнувшихся времен, бегущих вспять,

где первобытный хаос куролесит,

где век кровавый обреченно весел,

поскольку больше нечего терять.

И потому возможно ощущать

толчки надежды, нежности удушье.

Вот так в своей утробе простодушной

предчувствует иную жизнь мать…

                   * * *

Тоска плыла, как мутная река,

зеленая, болотная тоска.

Толпа клубилась в жаркой свалке споров

и лаяла неистово, как свора

цепных собак, сорвавшихся с цепи.

И, губы пересохшие сцепив,

я слышала, как нежности струна

оборвалась, звеня. И замолчала.

Тоска плыла, густела и крепчала.

Был воздух неподвижен, как стена,

которую зовут Стеною плача.

И жизнь, словно загнанная кляча,

Хрипела, обрывая стремена.

                       * * *

Такая высота у этих желтых дней,

такая глубина у этой черной ночи,

скопление таких обрыдлых одиночеств,

такая тишина, что шума нет страшней!

А мы ползем, летим – неведомо зачем,

но помним, что туда, откуда нет возврата.

Безмерный мир смущен и смотрит виновато,

свихнувшихся с орбит не испугать ничем!

Но есть укор разлук и обморок не встреч,

есть лабуда беды, окаменелость истин,

изменчивость судьбы с ее повадкой лисьей,

и верного стиха размеренная речь.

За что еще тебя, мой Бог, благодарить

избраннице твоей – от смерти до начала?!

Похмелье бытия ее не утоляло,

как пьяницу, что пьет и снова жаждет пить.  

                       * * *

Ветер бешеным волком вонзает клыки

в апельсиново-сонные вены  ветвей,

кровь зеленая брызнет травой у асфальта,

провода, словно струны охрипшего альта,

и уставились окна очами сычей. 

Сколько русской осенней и пьяной тоски

у внезапных израильских ливневых зим,

желтым снегом лютуют песчаные бури,

и погромы небес в грозовой партитуре

страх столетий смывают, как въевшийся грим.                    

                  *  *  *

Нещадный воздух Азии моей,

хамсин, плюющий зноем и бензином!

Я забываю заспанные зимы,

закутанные в снежный звон полей.

И лишь ночами жалят злые сны,

и тянут кровь, как комары в истоме,

и тянуть вспять туда, где в зимнем доме

шатается предчувствие весны.

Болят слова, уставшие терпеть

глухую серость отупевших истин,

сугробы тают, зеленеют листья,

в последний раз обманывая смерть!

А здесь – застыла Вечность, как комок

в божественной, непостижимой глотке,

и так тревожны небосвода сводки,

как будто скоро явится Пророк,

и прекратит проклятый ход времен,

где по стеклу скользят мечты босые,

где так легко с безумною Россией

рифмуется безумный мой Сион. 

                                  * * *

 Помолись перед сном своему беспощадному Богу,

что тебе завещал дом казенный, любовь и дорогу.

Все сбылось! А как будто совсем ничего не бывало!

Я из жизни своей, как из детских вещей вырастала.

Если домом казенным служило отечество дыма,

а любовь, как актриса, состарилась утром без грима,

в этой дальней дороге, придуманной тоже не мною,

как с ума не сойти, вспоминая, что будет со мною?

* * *

                                                                               «Мело, мело по всей земле,

                                                                                во все пределы…» 

                                                                                                         Борис Пастернак

…Песчаная метель 

                                  мела  во все пределы,

над морем не свеча,

                                  а солнышко горело.

Отверженный пророк

                                   с печалью лошадиной

дышал, как Божий сын-

                                     не снегом, а хамсином.

Расставив по местам

                                     события и страны,

он песни сочинял

                                    на странном и гортанном,

он плакал над красой

                                     отчизны иудейской,

но был гоним, как в той – 

                                    растерзанно расейской. 

Который день и век

                                    все тонет в фарисействе,

изъеден человек

                                    известкою известий,

потоком скользких склок

                                    и сплетен суетливых,

и так же одинок – 

                                    в березах и оливах.

От красного Кремля – к пескам 

                                      земли Завета,

где плавится тоска

                                      Стены Святого Света,

где древние грехи

                                    возвышены, как притчи,

а взрывы и стихи

                                   внезапны и привычны…

                              ***

Это так глубоко, что никто докопаться не сможет,

это так далеко, что никто долететь не сумеет!

Зной свирепый такой, что дыханье моё цепенеет,

На озноб ледяной это знойное зелье похоже.

Так бывало уже – в небывалых, былых измереньях,

и тогда повторится, когда ничего не бывает.

Бег безумный такой, что дыханье моё застывает,

и последним полетом закончится это паденье!

Что ещё рассказать, если смысл давно обессмыслен,

и бескровны слова, потому что кровавы деянья.

Удивительно то, что случается это дыханье,

эти ночи и дни, что над солнечной бездной зависли…             

                          * * *

Сгущается время до точки звенящей,

и вымерший мамонт выходит из чащи,

и кажется жизнь пропащей-пропащей,

и доисторический, ненастоящий,

бредет человек, одуревший от бреда

безумных идей, потерпевших победу.

                     * * *

Уйти от суеты, сорваться в бездну

библейской тишины ухоженных пустынь.

Ужели ты, Господь, меня простил

и вырвал из тисков любви железной?!

Немыслимый финал счастливой катастрофы,

младенческий испуг на склоне лет!

Наверно, рок судьбы моей поэт-

авангардист.  Он сочиняет строфы,

которых смысл в том, что нету смысла

в глухом косноязычии времен,

в рассеяньи среди чужих племен -

от Нила полноводного до Вислы,

в отчаянной попытке возвращенья

очнувшихся, восставших от золы

на узкую полосочку земли,

в которой нет ни мира, ни прощенья!

Здесь новый Вавилон, и узы смутны,

но солнечны и сини небеса,

и зелены упрямые леса,

сбежавшие от участи галутной!         

                 * * *

После бабьего лета лютуют дожди,

воют ветры о том, что упущены шансы.

Авансцена пуста и пожухли авансы,

но маячит последняя боль впереди.

Тают белые птицы доверчивых слов,

кораблями качаются остовы зданий, 

и плывут островами в людском океане

пустыри одичавших, несбывшихся снов.

                             * * *

Это жизнь проходит, а время стоит неподвижно,

окуная меня, возвращая в Эдем невозвратный,

это старые ставни скрипят в моих снах предзакатных,

это воет собака, срывая истлевшие цепи,

и неясные тени тоска полуночная лепит.

Ненасытный хамсин теребит бездыханное лето

и потеет – в экстазе своих наслаждений привычных,

это солнечный диск - к равнодушному небу привинчен.

Оживают века, и предчувствия девочки книжной

проступают, чернеют, как в комнате – плесени пятна

от израильских ливневых зим, не похожих на зимы.

Это сердце щемит, это бродит любовь пилигримом,

это гаснет маяк, и срывается с якоря пристань,

это в горле комок, нерастраченной нежности приступ.

Так врывается ветер в задушенный стенами дом,

так смываются слезы вселенским слепым сквозняком,

так не знают, зачем, забывают, о ком и о чем,

и звенит трын-трава, и становится все – нипочем!

<< Назад - Далее >>

Вернуться к Выпуску "ДИАЛОГ-30" >>