Главная > "ДИАЛОГ-30" (Том 1) > Наталья СТЕРКИНА
Наталья СТЕРКИНА (Россия)
Родилась в Москве, на Пресне, в семье журналистов. Закончила филфак МГУ (русское отделение). Много лет преподаёт во ВГИКе. Пишет прозу, в основном, рассказы. Но есть и романы, пьесы и сценарии. Член Союза писателей Москвы и Союза российских писателей. Член редколлегии журнала «Знание- сила».
* * *
Альманах, как свидетельствуют словари, – разновидность серийного издания, сборник произведений, объединенный по какому-либо признаку.
«ДИАЛОГ» – это альманах, который выходил регулярно в течение десятилетий, в нем печатались тексты российских и израильских русскоязычных авторов и переводы с иврита и других языков. На страницах альманаха в диалогах встречались российские, израильские и представители других стран – литераторы, историки, философы, художники разных поколений, разных этических, эстетических и политических пристрастий. Всех объединяло отношение к культуре (вот он, главный признак!).
Такое издание было возможным только потому, что Рада и Виктория Полищук, сами необыкновенно талантливые, привлекали талантливых и ярких. И длилась, длилась беседа…
С юбилеем, «ДИАЛОГ»! С юбилеем, Рада! И светлая память Вике.
ИСТОРИЯ ОДНОГО ШТЕТЛА,
РАССКАЗАННАЯ МИШУГЕНЕ ШЛОМО
Эссе
За кадром звучит голос: «Это произошло в моей деревушке на западе Европы в июне 1941 года по новому календарю… Я убегал, как убегают от чего-то, что преследует тебя всю жизнь…».
На экране крупным планом большеглазый молодой человек. Появляются титры: «Поезд жизни». Звучит печальная тихая музыка. Так начинается один из самых щемящих фильмов о Холокосте французского режиссера, родившегося в 1958 году в Румынии Раду Михайляну. Фамилия его отца была Бухман. Чудом выбравшись из гетто, он взял фамилию спасшей его румынской семьи. А почти все члены его собственной семьи погибли…
Многонаселенная, многоголосая картина – копродукция Франции, Нидерландов, Люксембурга, Израиля, Бельгии вышла в 1998 году и получила множество наград на фестивалях, среди них и приз зрительских симпатий. Фильм очень украшает музыка Горана Бреговича. Жанр картины прокатчики обозначили так: «военный, комедия, драма». В общем, это соответствует действительности.
Итак, кино начинается. Бежит по полю человек, тот же самый, который уже появлялся на экране. Это –- Шломо, местный дурачок, мишугине. Вот он с криком: «Рабби! Рабби!» вбегает в деревню.
Рабби, белолицый, светлоглазый, седовласый, невысокий, мягкий, мудрый. Шломо что-то шепчет ему на ухо, рабби воздевает руки. И бегут они по улице деревни, и выбегают из домов белобородые старики и, как птицы крыльями, взмахивают они руками…
Расскажи им, Шломо, просит Рабби.
–- Он это допустил! Бог это допустил! Вокруг безумие… Птицы больше не поют, они не хотят жить с нами…
Рабби, повернувшись к старикам, объясняет: «Шломо принес ужасные известия: соседние деревни депортировали. Скоро это коснется и нас… Мы слышали, но не верили…».
Камера медленно скользит по лицам, останавливаясь на каждом. Отчаянье, вопрос, недоумение, грусть…
–- Что вы скажете? Рабби ждет ответа.
И его дает Шломо: камуфляжный поезд депортации! Шломо, как Ной, предлагает спасение: в поезде будут дети, гуси, козы, родители детей и старики… Все.
Мы поедем через Украину, Россию – в Палестину, говорит Шломо.
Так открываются ворота в мир чудесного – повезет их поезд, собранный из гонов, купленных на деньги штетла поезд. И тогда, говорит Шломо, небо соединится с землею, и тогда птицы вернутся…
Разве это не безумие депортировать самих себя? Сомневаются старики. И кто согласится сыграть роль нацистов?
Суматоха, беготня. Жители деревни сдают ценности на покупку вагонов. Камера выхватывает отдельные лица, всматривается в них. Юная красавица Эстер, жена Рабби, бабушка Голда, Мордехай Шварц, портной, путаник Йося (он наслушался в типографии, где получал поддельные документы для «нацистов», пропаганды коммунистов и сам возомнил себя одним из них).
Много массовых сцен, много диалогов в духе Шолом-Алейхема, но за всей фантасмагорией: покупка вагонов и локомотива, окраска, пошив формы (кроит и строчит портной) и сапог (прибивает сапожник подметки) чувствуется второй план – опасность близко, может быть, грозит гибель. Слышен тревожный вопрос одного из стариков: «Мы вернемся?» Камера ловит тревожный взгляд бабушки Голды, горечь в выражении лица жены Рабби. И конечно, тревогу передает музыка…
Локомотив добыли, но кто его поведет? Нашлась книга – руководство для машиниста. Есть парень, поработавший на железной дороге в конторе. И значит, все получится! Всюду мелькает неугомонный Шломо, кому-то что-то подсказывает, что-то шепчет на ухо Рабби, а тот потом переводит на понятный соседям язык… Вот решают, кто же все-таки будет «немцем». Слово за мудрейшими. Постановили – те, кому легче дается немецкий. Учителем становится чей-то кузен, приехавший по случайности в это время из Швейцарии…
Раду Михайляну сшивает эпизод с эпизодом. Мордехай Шварц совсем неузнаваем в немецкой форме, ему поручено стать командиром поезда. Йося со сползающими с носа очками что-то кричит про пролетариев, мессию, коммунизм, возле него группируются подпавшие под его влияние. Другие же качают головами: мы не пролетарии, мы евреи…
Танцует Шломо. Женщины жарят, пекут. Купаются девушки, среди них Эстер.
Швейцарский кузен говорит: немецкий язык грубый, четкий и грустный, а в идише много юмора. Хотите выучить немецкий – забудьте о юморе. Но как забыть о юморе?
Весь фильм пронизан юмором: тут и пререкания Йоси с матерью, и смешные ужимки Шломо…
Но вот наступает ночь отъезда. Нужно все проделать тайно, чтобы не узнали соседи неевреи…
Шломо в платок заворачивает несколько камешков. Грузятся в вагоны (в зеленые- «немцы», в красные – евреи) все жители деревни, затаскивают коз.
–- Бог благословляет этот поезд! – говорит Рабби. –- На Палестину!
Удаляется поезд, над ним поднимается грязно-серый дым… Музыка тревожит, бередит душу. Рельсы… Вот поезд уже на дальнем плане. Такие поезда увозили евреев в Освенцим. Вроде бы в отдалении слышны выстрелы, лай собак…
–- Бабушка Голда, мы в пути? –- спрашивает ребенок.
–- В пути.
Крупным планом грустные глаза бабушки Голды.
Идет поезд. Шломо на крыше. А жизнь полна абсурда: партизанам дано задание отбить евреев, которых депортируют. Из оврага они следят в бинокль. Но новичок- машинист куда-то не туда нажимает, и поезд, пронесясь мимо станции, перескакивает на другой путь. Этого поезда нет в расписании, и стрелочник докладывает, что это был поезд-призрак. Партизаны, меняя дислокацию, продолжают наблюдать и что они видят? Евреи высыпают из поезда, тащат припасы, скатерти. Мужчины и мальчики надевают кипы, женщины раскладывают халы. Вот льется в рюмку вино, вот женщина зажигает свечу. Шабат.
А между Мордехаем (как мы помним, он в военной форме) и Рабби спор. Пусть «немцы» наденут кипы. А если самолеты? Что они увидят? Немцев в кипах? Мордехай отстаивает свое право командовать своими подчиненными. Жена Рабби улыбкой и жестом примиряет всех.
А партизаны в недоумении –- может, немцы решили им дать помолиться в последний раз? Да, но и немцы раскачиваются, как в молитве… Видны спины «немцев» в касках, прилежно внимающих Рабби. Может, это немцы-иудаисты, предполагают партизаны. Им дают отбой, и они опускают свои бинокли, так и не поняв, что же это было.
Но впереди реальная опасность: о поезде-призраке сообщили немцам. И вот друг напротив друга стоят Мордехай и высокий чин, остановивший их состав. Силой воли, силой внушения Мордехай одерживает победу: он убедил противника, что это тайное задание одновременно перевезти евреев и коммунистов. Эта сцена:, конечно, носит комический характер, но она сменяется другой –- тревожной: Шломо мерещится пожар, падают с полки фотографии, разбивается посуда, Йося проводит собрание коммунистов, ребенок говорит Голде: «Мы никогда не приедем, мы умрем…». А Эстер, жаждущая любви, подсаживается к понравившемуся парню…
Идет поезд. Темно, только светятся желтые прямоугольники окон. За кадром слышна тихая, печальная музыка. Саксофон. Но опять меняется ритм: неугомонный Йося зачем-то подбил коммунистов сбежать (он все время устраивал стычки с «немцами»), в основном, его соратники все молоды, но среди них затесался старик портной… «Немцы» беглецов быстро переловили, а вот портной, разбивший очки, потерялся. Рабби, который всегда поддерживал во всех бодрость, верящий, что сохранит общину, велит искать пропавшего. Без него не тронутся. А старик портной налетает на настоящих немцев, но принимает их за своих и с радостью кидается к ним. Сцена, когда Мордехай, в шинели с погонами высокого чина стыдит расхристанного в подпитье немца, уличает его в нездоровом интересе к еврею, тоже полна комизма. Но второй, тревожный план никуда не девается. И часто камера ловит взгляд Шломо, взгляд мудреца… Выиграли! Опять выиграли. Уже где-то рядом должна быть линия фронта, а там –- Россия. А потом –- Палестина… Идет поезд. Поднимается в небо дым. В вагонах спят евреи-«немцы», евреи-коммунисты, дети, мудрые старики… И вновь остановка. Дорогу перегородил состав. Полемика двух немцев, командиров поездов, и у того, и у другого тайное задание… Один другого уличает в неправильном акценте. И уже оба вытаскивают пистолеты, но тут выскакивает из своего поезда Шломо, а из встречного какой-то парень, и кидаются они друг другу в объятия. Что такое? А это поезд с цыганами! Нет никаких немцев. И тут Раду Михайляну дает себе волю – это карнавал. И пляшут, и поют, и угощают друга. И Эстер в палатке с молодым цыганом, а ее расстроенный возлюбленный утешен цыганкой… И звучат скрипки. И Шломо говорит: «Мы прорвемся. Мы прорвемся!». И кто-то говорит кому-то: был, был когда-то рай на земле.
И снова поезд. Эстер сидит рядом с красивым цыганом, рядом – Шломо, он не отрываясь смотрит на них, цыган, вроде, хочет отогнать любопытного, но Эстер останавливает. Камера всматривается в красивые глаза Эстер, о чем она думает?
–- А ты, любил кого-нибудь, Шломо?
–- Да. Тебя.
Крупным планом – Рабби, Эстер, бабушка Голда, Мордехай, все они берутся за руки, смотрят прямо в камеру. Слышны, взрывы, поезд трясет. Вот она, линия фронта!
–- Они стреляют друг в друга, а мы свободны! – звучит голос за кадром.
И несется сквозь дым и огонь поезд…
И вновь голос Шломо. Медленно-медленно поднимается вверх камера –- вот колючая проволока, вот полосатая роба, а вот и лицо Шломо.
–- Мы прорвались. Кто-то остался в России, многие добрались до Палестины, а некоторые, в основном, цыгане, до Индии. А Эстер обосновалась в Америке, у нее много детей, и она счастлива… Вот истинная история моего штетла. В поезде жизни…
Поезд жизни… Поезд депортации… Трагическая история штетлов Европы, практически исчезнувших. История сопротивления, рассказанная языком чудесных преданий, полная юмора и грусти, наполненная музыкой и любовью, оставляет, конечно, ощущение печали, но не отменяет свойственную человеку надежду на чудо.
ДВАДЦАТЬ ОДНО
Увидев седовласого в красной вязаной жилетке, обрадовалась – для коллекции! Но пока доставала телефон, он почти уже скрылся за углом. Догнала у самого спуска в метро. Надо же, в Хайфе метро!
Сидящий при входе охранник указал на сумку, открыла, показала. Красная жилетка уже была на середине многоступенчатой лестницы. Как войти ? Помахала билетом пригородного поезда, как-то сошло, во всяком случае, ей улыбнулись и просто погрозили пальцем.
Вот удача так удача – дуплет! На красной жилетке – дамские часики на цепочке. Редко так везёт. Такую жилетку носил отец в последние два года жизни, а часики.. Точно такие были когда-то у тётки, раньше принадлежали бабушке. Давно уже вместе с тёткой уехали далеко-далеко.
Идея собирать коллекцию появилась три года назад, когда в автобусе наткнулась взглядом на старомодную шляпу, такая была у деда, а через день в зоопарке увидела пузатый потёртый ридикюль, в таком мать когда-то хранила всякие квитанции. Его-то она сфотографировала. С этого и началось…
Мужчина вышел, а она зачем-то поехала дальше. Поезд, пыхтя и поскрипывая, пополз в гору, куда, интересно привезёт? Станция выложена коричневой и оранжевой плиткой, и стены, и пол. Расставлены стулья… Два человека сидят напротив друг друга, а в руках – карты. Еще, не сообразив, что один ей знаком, просто удивившись, что играют в очко, и выскочила в закрывающиеся двери.
Тихонько подойдя со спины к длинноволосому, шепнула: «Ещё!»
– Милка! Ты как здесь?
– Петька, хорошо, что ты здесь. Давай, открывай, ведь двадцать одно.
Потом, сидя в кафе, перебивая друг друга рассказывали о своём.
– Понимаешь, – говорила она,- мне бы что ни делать, лишь бы не делать. Руки ни к чему не лежат: статью писать не могу, лекции читать не хочу… А тут – авантюра: кто отвезёт собачку? Я! Сегодня ночью обратно.
– Понимаешь, –- говорил он, – я уж собрался отсюда вернуться, как-то не заладилось, а тут – пандемия, застрял. А теперь… В общем, работаю. Пальмы обрезаю. Видела таких?
– Ничего я не видела. Сделав дела, села кофе выпить, а тут…
Рассказала про жилетку, вообще про коллекцию.
Пётр курил, смотрел по сторонам, то ли слушал, то ли нет.
– Послушай, не фига тебе такой туда возвращаться. Оставайся. На нелегалке помогу. Пока силы есть, покрутишься, посуетишься… Коллекция-моллекция, может, и хорошо, но мозг сушит. Меня вот тут попросили написать короткий текст, что-нибудь из истории. А я кроме «Инопланетный экскаватор своим зубастым ковшом сгрёб обломки империи» больше ничего придумать не смог. Понимаешь, мне сейчас в кайф просто идти, затесавшись среди людей, толи к обрыву, то ли в гору… Иду себе, посвистываю, иногда вздыхаю, а то подвываю потихоньку, но иду, иду… И не мудрствую, куда мне, скудоумному.
Сидя в аэропорту, уже не раз и не два смахнув набежавшие слёзы, просматривала фотографии. Вот Пётр с сигаретой, вот красная жилетка.
Остаться – перебор. Вернуться – недобор. Ну а фарт-то где? Заветное двадцать одно. Ну, значит, пока и будем действовать по скудоумию, по скудочувствию… Собственному.
Ну, надо же, оказывается, есть и такая работа – обрезчик пальм. Чем плохо? Уж точно не хуже, чем перевозчик собак.
Надо бы записаться на следующую поездку…
КРЮКОВО – ГОРДОН
– Он родился в селе Крюково недалеко от Кременчуга.
Сочетание подмосковной станции, украинского города и приятный женский голос заставили остановиться.
Пристроился к немногочисленной группе экскурсантов и стал ждать продолжения. Но пауза затянулась. Девушка смотрела вопросительно и строго.
Жестами показал, что буду тих и незаметен. Отвела взгляд, продолжила.
–- Его назвали Авраамом в честь деда-раввина.
Незаметно принялся рассматривать девушку и слушателей – она симпатичная, они странные.
–- Сейчас мы пойдём в кафе, отдохнем. Я вам почитаю стихи на иврите, и – сюрприз – перевод «Евгения Онегина», отрывки, конечно.
Девушка взяла за руку молодую женщину, подождала, пока все выстроятся паровозиком, и повела за собой.
Наконец, я узнал, о ком шла речь. Некто Шлёнский. Жил здесь, на улице Гордон с 22 по 73 годы, то есть до самой смерти. Она что-то такое пела про «ивритский символизм»… Бывает же и такое…
Рванул вслед за группой, успел заметить, как «хвост» вполз внутрь кафе. Сел на улице, заказал холодный кофе. С моего места все хорошо видно и слышно. Появление мое не осталось незамеченным. Метнула гневный взгляд. Синхрония – так я про себя ее окрестил – продолжила свою работу. На иврите стихи звучат красиво. Мне вообще язык нравится, хоть и ни черта не понимаю. А в ее исполнении тем более – слушаю, любуюсь. А эти, чудные, пьют воду и кивают преданно. Вот и «Онегин» пошел. Наизусть шпарит.
«… И тем я начал свой рассказ…»
Момент, когда к ней подошел симпатичный парень, я как-то пропустил. Она попрощалась с группой – кого-то обняла, кого-то погладила по плечу. И вышла! Я почему-то минуту-две еще глазел на парня, потом, проклиная себя – упустил – выбежал. Догнал на углу. Молча дошли до дома Шленского.
– Ну и?
– Кто они? Это важно. Еще важнее – почему ты? И уж до кучи – почему Шленский?
Посмотрела весело и ехидно.
– Но тебе-то что за дело? Праздное же любопытство.
–- Абсолютно! Но все же… Ты же москвичка? А-а, и еще: почему они паровозиком?
–- Это… Чтобы не разлучаться. Тут тактильность важна. Они вместе выбрались.
–- Понял. Понял… Волонтеришь?
– Работаю. Клинический психолог. На таких групповых занятиях не рекомендуется присутствие посторонних.
–- Ну, я же поэкскьюзмился уже… Могу еще. Извини. Спасибо, что не устроила скандал в кафе.
Пожала плечами. Помолчали.
– Теперь всё?
– Нет. Шлен-ский…
– Ну, я ведь и экскурсовод. Поэты – мой кейс. А тут соединила. Понимаешь, здесь важны опорные слова, знакомые понятия.
– Ага. Кременчуг, Пушкин…
– И немного местных реалий, чтоб привыкали.
– Ты привыкла?
– Не знаю… Сидела как-то на балконе, внизу народ в кафе. Шумит, веселится. Показалось – это ромашковое поле. Каждый цветок – судьба. Потомки тех, кто пережил Холокост, тех, кого не задело, и других, чьи корни уходят в такую древность…
– У меня похожее было. Когда на детей смотрел. Ты что-то о символизме говорила… Прочитай что-нибудь…
– Красиво…
– Это он про квадратные окна. Очень уж не любил черные квадратные... Ужас испытывал. В Ветхом завете говорится, что нет в сотворенном ничего квадратного…
–- О, интересно. Может, и черный квадрат про то. Ладно, это я уже что-то расфилософствовался, спустимся пониже. Прости за банальность, но ты очень красива.
Засмеялась, но как-то невесело.
И опять возникла пауза. И я откланялся. А что еще делать? И пошёл.
Окликнула.
–- Эй, ты даже имени моего не спросил…
Обернулся.
–- Незачем. И так знаю.
<< Назад - Далее >>
Вернуться к Выпуску "ДИАЛОГ-30" >>
