Главная > "ДИАЛОГ-30" (Том 1) > Борис УШЕРЕНКО

Борис УШЕРЕНКО (Германия)

Русско-немецкий писатель, прозаик, эссеист, кантор в Нюрнберге.

Первая премия литературного конкурса NordOst (Бранденбург, 2024). Финалист литературного конкурса Quintessenz (Hessen 2025). Публиковался в России в журналах «Октябрь», «Совершенно секретно», «Иностранная литература», в альманахе «ДИАЛОГ», «Литературной газете» («Клуб 12 стульев»), «Русском журнале» и других; за рубежом: в Израиле – на портале 9 канала, в ФРГ –  в «Еврейской панораме», в США  – в «Еврейском мире», «Континенте» и пр.

* * *

АЛЬМАНАХУ «ДИАЛОГ»

Я хорошо помню тот пасмурный московский денек – вчера… тридцать лет тому назад. Светлые люди – Рада Полищук и Лев Разгон, с которыми посчастливилось познакомиться тогда, вошли в мою жизнь, наполняя ее теплом и новым смыслом. Я благодарен им. Я восхищаюсь благородной деятельностью Рады Полищук, вопреки всему, сумевшей сохранить замечательный «ДИАЛОГ». Мое сокровенное желание – быть опубликованным в полувековом юбилейном выпуске альманаха. Заранее прошу зарезервировать место в номере.

Брохэ вэ-ацлохэ ад мэа вээсрим, благословения и удачи до ста двадцати!

ЕВРЕИДА

Большие истории маленького мира. Главы из романа

(Москва, 1993-1994  –  Нюрнберг, 2017-2021)

Глава первая.  Салон мадам Ш., или Убитый евреями вечер.

Раут удался. Угощали известной поэтессой и режиссером, автором нескольких нашумевших фильмов. 

Поэтесса томно прощебетала «стихи последних лет». Режиссер поведал о своем творчестве. Он так и говорил: «мое творчество».                              

Затем началась оживленная светская пикировка. Дорогие гости тасовали великих мира искусства, являя их аудитории без нимбов и лаврового листа. Поэтесса вдохновенно живописала ничтожество и дурновкусие жен кумиров. Режиссер нажимал на дела питейные: кто-сколько-когда-и с кем. 

Это была вольная программа, показательное выступление перед благоговейно и благодарно притихшей публикой, изредка, в строго отведенных местах, разражавшейся почтительным смехом и делано – удивленными возгласами. 

Лишь один из присутствовавших, щуплый маленький человечек в очках, сидевший в самом углу, не присоединялся к общему настроению. 

«Светская гастрономия, – мысленно комментировал он происходящее, – на первое салат из маринованной лирики. На второе «кинорасстегай душа-на-распашку». А в конце  десерт по-домашнему. Наш милый...». 

«А сейчас, – прервал его размышления медовый голос хозяйки дома м-м Шейнис, – сейчас в исполнении нашего доктора Бойме прозвучат несколько милых вещиц». 

Маленький человечек неторопливо поднялся, неуклюже, но с достоинством раскланялся и дал концертмейстеру знак начинать. Он пел с мощью, неожиданной в тщедушном теле, купаясь в набегающих волнах аккордов. 

«О боже, неужели нет другой музыки, кроме еврейских песен», –  вздохнула украдкой м-м Шейнис. 

Большинство присутствующих было евреями. Но подчеркивать это считалось моветоном – у интеллектуалов нет национальности. 

Они собирались для того, чтобы забыть все творящееся снаружи. Они создали свой мир и ревниво оберегали его. Они вели беседы о высоких материях; о новых модах и фильмах, об эстрадных кумирах и личной жизни звезд. Сознание избранности, пусть и искусственной, сладко согревало сердца завсегдатаев салона. М-м Шейнис говаривала с каменной улыбкой: «не мир тесен, а слой тонок». 

В основном программа ограничивалась местными суперстарами. В качестве таковых последнее время приглашались: вдова гардеробщика, обслужившего повара Билли Джоэла, студент пединститута, во время столичных каникул подработавший в массовке на киностудии, наконец, кратковременно вышедший из запоя художник единственного городского кинотеатра.  

Изредка, как сегодня, м-м удавалось залучить заезжих гостей. Бойме был приглашен как недостойный носитель изящного дара. 

«Конечно, мы вряд ли увидим стрелку на его брюках, – рассуждал постоянный посетитель салона портной  Мохрик, один из лучших в городе заполни-? заполня-? Запалнива-? – телей кроссвордов. – Но не исключено, что мы сможем насладиться основоположником бельгийского национального симфонизма Франком, творившим на рубеже веков»*. Или даже услышим шедевр... э-э-э... из четырех букв, третья «у». 

( *Мнение композитора Франка по поводу намерения портного Мохрика им насладиться осталось неизвестным (прим. автора) 

 Короче, Бойме решено было пригласить. Но он оправдал ожидания лишь наполовину- действительно пришел в неглаженых брюках. Что же до утонченности мелоса, налицо оказался явный сбой. 

«Согласитесь, дорогая, –  тренированно, почти не размыкая губ, прошептала хозяйка дома юной аптекарше Герш, – все-таки в этом Бойме есть что-то неуловимо плебейское". 

«Это, наверное, потому, – шепнула в ответ прелестная соседка, сверкнув пойманной пулей фиксы, – что у него баритон. А ведь интеллигентный человек и тенором споет». 

Сидевший рядом Мохрик, с профессиональной элегантностью принял подачу: «В детстве, – громовым шепотом сообщил он, – у меня был дивный тенор стихийной красоты и силы. Но потом...» (Мохрик обожал многозначительные паузы). «Увы... Жестокая судьба...» Он почти прикоснулся губами к прелестному фармацевтическому ушку. «Не правда ли... Бойме не хватает... э-э-э... пикантности».

– Оближите ваш ноблесс¹, – пренебрежительно парировала гордая провизорша, – я умоляю! У него, и пикантность! 

Она видела Бойме первый раз в жизни. Бойме слышал все. Получив жидкие аплодисменты, георгиновый веник и приторные комплименты хозяйки, он быстро откланялся.                                   

Стоя у лифта, он передразнил м-м Шейнис: «у нас собирается весь мыслящий  город... А за дверьми, значит, одно быдло!» И не дождавшись лифта, побежал вниз.

Глава вторая.  Между стрелок. Незавершенное прошлое

 Плинк- планк... плинк.                                                                           

Мантра дождя окутала ночной город. Бойме курил, сидя на подоконнике. 

Лавина ливня вызывала желание распахнуть окно и нырнуть в черную прорубь. Хотя плавать он не умел. Летать, впрочем, тоже. 

В детстве отец водил его в бассейн. В смутных воспоминаниях остался блестящий иллюминатор под водой. Отец объяснял: это телевизор у самого дна. Если кто-нибудь тонет, они у себя на пульте сразу видят и спасают. 

Но плавать он все равно не научился. Зато однажды нырнул и открыл глаза. «Телевизор» оказался закрытой жестью трубой, через которую наполняли бассейн. 

И долго саднила горькая мальчишеская обида. На отца и еще на кого-то. Он бы не смог объяснить, на кого именно. И осталось чувство острой жалости к себе, беззащитности. Перед чем, он бы тоже объяснить не смог. 

Пожалуй, с тех самых пор его единственным прибежищем, его миром стала музыка. Он часами бродил, напевая услышанные в кино или по радио мелодии. Отдаваясь волнам медитации, заплывал в самые неожиданные места. Сладко замирая, слышал он голос: «Полонез Огинского! Композитор Бойме! Исполняется впервые!» И зал взрывается аплодисментами... А он, Бойме, сдержанный, бледный, трепещущий – раскланивается, пытаясь удержать в руках стремительно увеличивающуюся клумбу.  

«Боже..., – вздохнул Бойме, – неужели это когда-то было?!» Он побрел через пустынную квартиру.                                              

Шаги гулко отдавались в голых стенах. Единственным украшением их были огромные оленьи рога, появившиеся в незапамятные времена. Кажется, вместе с фамильными серебряными ложками их отделил бабушке смутный кузен, отчаливший из Одессы в неизвестность еще до революции. 

Уезжая, мать и сестра продали почти всю мебель, рассчитывая на скорый его приезд. От прежней жизни остался отрывной календарь с датой двухлетней давности. Последний раз листок оторвала мама... 

Нашарив в пепельнице бычок подлиннее, он закурил, и, не раздеваясь, опустился на разостланную постель. 

Чувство одиночества, особенно острое последние два года, впервые появилось после той истории с бассейном. 

Лет десять назад он, презирая сам себя, позвонил по телефону доверия (тогдашняя новинка) и, к своему изумлению, не бросил трубку. Он даже ухитрился, почти не сбившись, признаться, что угнетен, что рядом с ним никого нет, что... Он хотел добавить: «и не будет», – но не успел. Юный голос мажорно поинтересовался, сколько ему лет.  

– Двадцать четыре, – проклиная изобретательность инженера А. Г. Белла, признался Бойме. 

– Ну какие ваши годы! –  рассмеялись в ответ. 

Бойме потушил сигарету и закрыл глаза. 

Плинк-планк... плинк.                                                                          

Бассейн... Это было похоже на картинку из черной книги, исчезнувшей вместе с детством: «Адъ. Сочинение г-на Данте. С 36 гравюрами флорентийских художников». Из клубящегося пара торчат головы. Сверху, опершись на трезубец, их рассматривает рогатый спасатель. Его взгляд скользит с безразличной равномерностью луча сторожевой вышки. Спасатель или спаситель? 

Плинк- планк... плинк... 

Глава третья. Между стрелок. Незавершенное прошлое. Продолжение.

Следующий день был кануном Рош-а-Шоно. На жизни города это не отразилось никак. Только нищие, по долгу службы осведомленные лучше остальной части населения, под вечер начали сползаться к синагоге. 

Самым агрессивным был Йоська, имевший, как он полагал, эксклюзивное право на сегодняшний парнус², в отличие от коллег – гоев. Гроссмейстер великого ордена отверженных, он совал трехпалый обрубок в толпу шарахавшихся евреев, плотоядно сипя: «нэдовэ... нэдовэ...», на что его сосед, одноглазый татарин Кашапыч прошамкал: «шама прошиш – не давай, шево пришла?». 

Увы‚ перепало всем одинаково скудно. Евреи города не жаждали смягчить грядущий приговор и старались потихоньку прошмыгнуть мимо артели бомжей. 

Городская синагога была построена лет сто назад. Возводили ее вскладчину по проекту архитектора Иосифа Бойме. Что-то добавили зарубежные евреи, приезжавшие на знаменитые местные ярмарки. Остаток внес тогдашний раби общины Герш. Здание вышло на славу, двухэтажное, каменное‚ с башенками по бокам, похожее на развернутый свиток. Молельный зал сделали во всю высоту дома‚ с балконом для женщин. 

Далее жизнь общины более-менее наладилась лет на десять. Пока проезжавший губернатор опрометчиво не перекрестился на купол синагоги. Синагогу закрыли. Последующего расположения властей тоже пришлось достигать вскладчину. 

В конце двадцатых группа синеблузых еврейцев обратилась к властям‚ с челобитной насчет помещения для ТРАМа³. И, трам-тарарам - синагогу предоставили. 

Строители нового мира видели во всем только кирпичи здания будущего‚ различавшиеся лишь степенью пригодности. Одни можно было использовать сразу. Другие нуждались в обработке‚ вплоть до распыления в крошку. 

Мезузы передали Наробразу, для использования в качестве школьных линеек. 

Свитки Торы приняли в городской опере, где разрезали на ремни для сандалий. Предназначенных, в чем можно усмотреть иронию ситуации, для пленных иудеев в спектакле «Набукко». 

Подсвечники для субботних свечей и прочую металлическую утварь переплавили и передали для памятника Марксу, изготовленного скульптором Авраамом Бойме

А в синагоге, неся трамовую⁴ службу, строила пирамиды звонкоголосая комсомолия. 

Многим из них все-таки пришлось познакомиться с отдельными словами языка предков. Но уже в местах других и не по своей воле. Впрочем, и не по воле слов, ведь их лишили исконного смысла. И вчерашние комсомольцы покорно ждали шмона⁵.  Передавали ксиву⁶ на волю. И  надеялись на кешарь⁷ оттуда. А вместо еженедельной параш'и⁸ довольствовались пар'ашей⁹ два раза в день. 

В честь же тех, кому удалось своевременно пасть в борьбе за все вышеперечисленное, именовали улицы. В результате из их названий легко можно было набрать народу на миньян.

Здание же синагоги отдали швейной мастерской. Между этажами настелили перекрытие. А туда, где пекли мацу, въехала хлебопекарня. Говорят, испеченный там хлеб был самым душистым в городе. 

Потом... после... В годы застоя старики, впрочем, тогда они были еще крепки, тайком собирались по субботам. В угловую однокомнатную квартиру на первом этаже набивалось человек двадцать. Читали уцелевший от веселого комсомольского погрома свиток. Канторские песнопения по причине тонких стен хрущобы популярностью не пользовались. Молились шепотом, тревожно прислушиваясь к каждому шороху за окнами и дверьми. 

Жизнь была полна повседневного абсурда. В середине семидесятых двух пенсионеров, вышедших к реке на ташлих¹⁰, благочестивых, но неосмотрительных, загребли в кутузку. Впрочем, ненадолго. Получаса оказалось достаточным даже для майора райотдела Герша, чтобы отбросить аппетитную версию шпионажа. (По несчастью‚ рядом с рекой еще с дореволюционных времен пыхал лакокраской вонючий заводишко). 

Украдкой делали обрезание. На Песах в строгой секретности выпекали мацу. Тайком приезжали евреи по заветному адресу‚ передававшемуся шепотом из уст в уста. Ну а поздней ночью, когда иссякал поток посетителей, пугая пекарей амуницией‚ осторожно прокрадывался за мацой майор Герш. 

Спустя несколько десятилетий, благодаря перестройке, гласности и обветшалости несущих балок синагогу вернули евреям.

Тогда отреставрировали второй этаж. Потихоньку все обрело более-менее прежний  вид. 

Нетронутой оставили доску почета, перешедшую от хлебопекарни. Сейчас на ней висели объявления всех сортов. Здесь же можно было найти статьи, обличающие юный местный реформизм. Списки адептов прилагались. Против некоторых фамилий стояли заботливые пометки; «гой»‚ «член КПСС до августа 1991». Ниже с педантичностью (временами подозрительно смахивающей на зависть) перечислялось‚ чем еретики заполняют свои досуг. 

 «Они, — писал неведомый пурист между прочим, — насаждают ”сексоманию"*, слушают музыку поп и рок и, наконец, смотрят телевизор!!.» 

Слово это не было снабжено пояснительной сноской. Видимо предполагалось, что речь идет о чем-то хорошо знакомом. Смущенный автор‚ увы, вынужден просить извинения снисходительного читателя‚ ибо не сможет удовлетворить его законного любопытства. 

Далее следовал телефон, по которому робким и смятенным гарантировалось разоблачение коварной сущности прогрессивного иудаизма и ответы на все вопросы.                                       

Глава четвертая. Благочестивый сапожник и жертвоприношения Исаака

Мало-помалу в зале синагоги собирался народ. Начались обычные разговоры: о детях, уехавших и не желающих ехать‚ о багаже, визах, льготах, о событиях и людях, близких и далеких. 

Причем наличествовала тайная и парадоксальная пропорциональность. Чем далее находились люди и происходили события, тем более жгучий интерес для присутствующих они представляли. 

– Что, если я вам скажу, – кипятился отставной майор Герш, – что шурин Копеловича своими глазами читал: у Гельмута Коля нашли рак. Но он отказался от операции и через год умер. 

– А что, Коль – таки да?!? заинтересовался древний Флигельман. 

– Пока нет, – отмахнулся Герш. 

– Как это «пока»?! – поразился Флигельман и повернулся к патриарху синагоги Мохрику: вы слышали, Коль просится в евреи, а ему не пускают?! Еще подумают или брать. 

– Мейшэ, – монотонно воззвал Мохрик к Гершу, – Мейшэ, не Коль а Ханукер. 

– Конечно‚ конечно, поспешил согласиться с Гершем физик Кацев, – вероятно именно об этом он и рассказывал вчера по телевизору. 

– Кто – он?! – трагически переспросил Герш. 

– Ну уж не шурин Копеловича, – любезно ответил Кацев. 

В этот момент сквозь толпу пронесся шепот: «А габэ гейт, Арон идет».                                                         

Арон Глозман был достопримечательностью города‚ столь привычной частью местного пейзажа, что, если бы вдруг он один день не прошествовал по своему обычному маршруту от Центральной площади вдоль по Большой Покровке к синагоге, это заметили бы все без исключения, от постового Барбалюка до городских дворняг‚ обычно сопровождающих его радостным визжащим клубком. 

Лет тридцать проработал Глозман в обувном цеху. Да и сейчас, как поговаривали‚ потихоньку сапожничал.  Видимо, от непрерывного гула станков у него остался рефлекс: он говорил тихо только когда молчал. 

Возможно, именно поэтому власти вернули владельцам синагогу заметно быстрее, чем кирху и мечеть. 

Еще с одним пережитком обувной карьеры Арон мужественно сражался, заменяя то и дело слетающие с языка неформальные выражения чем придется. 

Крепкие мозолистые руки его были ловки в любой работе. Он построил дом и пек хлеб‚ разводил коз и сам доил их. 

Он не был изощрен в книжной премудрости. Но ум его, живой‚ ищущий‚ жадно впитывал впечатления окружающей действительности‚ мир близкий и простой: крик петуха, выход звезд‚ первый снег‚ первый весенний дождь‚ рождение и смерть животных и растений. 

Все сущее‚ нити всех жизней, даже судьбы червей и гладиолусов в его саду, все расцветало‚ жило и увядало в целесообразности и ритме. 

Постепенно он обобщил свои наблюдения и сформулировал их‚ перефразировав известное изречение афориста Ульянова, которое им вдалбливали в школе. В его интерпретации оно звучала так: «Люди всегда были, есть и будут глупенькими жертвами обмана‚ пока не научатся за теми или иными явлениями распознавать интересы Всевышнего». 

Он разыскал глубоко законспирированный миньян¹¹ и несколько лет проделывал по субботам долгий путь через крутые горки местных улиц. Арон взвалил на себя воз всей черновой работы, тысячи насущных мелочей.  С приходом новых времен Глозмана единодушно избрали габаем¹². 

И то, что синагогу вернули владельцам, было во многом его заслугой. Но не только его. И здесь было бы справедливо сделать небольшое отступление, чтобы познакомить читателя с еще одной примечательной персоной.

Лет пятнадцать назад Исаак Гофман прошел паровозом по некоему серьезному делу, и провел достаточно времени на казенном довольствии. 

Вернувшись, он направил саккумулированную энергию исключительно в мирное русло. Сокрушенные совместным натиском Гофмана и Арона, городские власти практически без боя сдали здание синагоги. 

Исаак помог отремонтировать его. И уже была назначена дата торжественного открытия. Но тут по городу зашелестели слухи о том, что местные «баркаши» и «памятники» тоже готовятся отметить это замечательное событие. 

Видный милицейский чин лично позвонил Гофману и предложил помощь. 

«Николай Петрович, – проникновенно ответил Исаак, – я сильно тронут, честное слово. Однако я думаю, мы постараемся обойтись своими скромными силами. И вообще, вы знаете, меня почему-то томит предчувствие, что в этот прекрасный день у ваших орлов совсем не окажется в городе работы». 

Через пять минут телефон зазвонил снова. 

«Изя! – произнес дребезжащий старческий голос, – мене стало только что известно,  что наш светлый праздник интересуются омрачить. И что тебе звонили милицьонэры и ты отказался взять у них одолжение! А ты подумал за этих шлеперов-погромщиков?! Изя, ты еще маленький, ты же не помнишь струковцев¹³ у нас в Житомире. Что это будет, Изя?!"

Но Изя знал, что это будет. И когда солнечным летним днем довольно стройная колонна интересантов пришла к синагоге, они увидели там толпу евреев, Исаака в неизменном смокинге и ни одного голубого кителя. 

Зато по всей периферии события, расплываясь в ласковых золотозубых улыбках, стояли заметно оживившиеся при их появлении ребята, лапищи которых были щедро испещрены наколками. И этими лапищами они приветливо замахали новым гостям. 

После краткого замешательства прибывшие спешно ретировались, уже не строем. 

А в сводках милицейской хроники в тот день действительно не было зарегистрировано ничего интересного. 

Исаак появлялся в синагоге редко, но регулярно, раз в год на Йом-Кипур. А прийти на помощь был готов в любую минуту. 

 Но вернемся к габэ. На двери его кабинета была прибита табличка "Рэб Арон Глозман". Так‚ с грамматической ошибкой  написал художник. Впрочем, кое-кто утверждал‚ что это аббревиатура от «ремонтно-эксплуатационное бюро»‚ намекающая на постоянные работы по реконструкции синагоги. 

Арон был один за всех: плотник и столяр‚ строитель‚ штукатур и даже бухгалтер. Плюс добыватель средств к существованию общины. Ему нравилось быть хозяином. 

Архаической, патриархальной мощью веяло от его облика, когда он с горящими глазами обличал приверженцев прогрессивного иудаизма, который упорно именовал «прогрессирующим». 

Арон во всем предпочитал простоту и определенность. Кацев (между прочим, приходившийся Глозману племянником) как-то сказал Бойме‚ что синагога с ее бесконечными плясками‚ застольями и спичами дядюшки, напоминает ему средневековые, разделенные по ремесленному признаку общины: сапожников‚ портных и так далее.

– Ну и к какому цеху, по-твоему, относится наша? – спросил тогда доктор. 

– Во всяком случае, – убежденно ответил собеседник, – не к цеху физиков твердого тела. И не к цеху шлифовщиков стекол. Это уж точно.  

Но кроме Кацева никто не говорил так и не думал. Или почти никто‚ что в принципе одно и тоже и не так уж важно.

 -------------------------------------------

РЫБЫ В РАЮ

Эссе

«Четыре вещи отменяют приговор, вынесенный человеку:

благотворительность, молитва, изменение имени и изменение поступков.

А некоторые говорят — также изменение места».

                                                                 Талмуд, трактат Рош А-Шана

* * *

Мир полон зеркал. Сквозь фамильные предания проступает эпоха. История даже двух-трех поколений любой еврейской семьи отражает явления тектонические и непостижимые. Метафизика преследует евреев по пятам. Еврей без метафизики, как физика без евреев. Мы посягнули даже на Нильса Бора. Впрочем, это лишь частный случай. На знаменитый еврейский вопрос: «А он – да?!» –  никогда нельзя дать непогрешимого ответа. Но вернемся к неотвязной метафизике. Она суется в такую обыденность и повседневность, что просто диву даешься. Расслабиться нельзя ни на минуту. Я выхожу на свою Бергерштрассе. Передо мной три разноцветных контейнера. Для белого, коричневого и зеленого стекла. Правее, в желтых мешках – пластиковые отходы. Рядом черные баки для обычного мусора. Голубые – для бумаги. А дальше уже само продолжается; коронки отдельно, волосы отдельно, одежда отдельно…

Знакомый раввин, одно время работавший в Баварии, рассказывал. «Еду я по направлению от Мюнхена к Нюрнбергу. Времени полно, воскресенье. Вижу, подъезжаем к чудному пряничному городку, утопающему в зелени. Марципановые домики. Жители фланируют между газонов. Все улыбаются. И внутренний голос говорит мне: сойди здесь. Присядь где-нибудь на скамейке в тенечке и, слившись с этим космическим умиротворением, читай в свое удовольствие святые книги. Потому что тут, может быть, самое спокойное место в бушующем мире». И он берет Тору подмышку и сходит на этом игрушечном вокзале. И читает название станции: «Дахау».

* * *

Мы здесь, как в раю. Все, что душе угодно; заливные луга, кисельные берега, молочные реки, арфы напрокат под умеренный залог. И мы, невымершие ископаемые ламинарии, преодолевшие Леты и Стиксы, вплываем в этот парадиз.

* * * 

Отношение к  нам, немецким еврейцам, во всем мире настороженное и недоуменное. Единственно, никак не могут определиться. То ли мы фиалки в дерьме. То ли дерьмо в фиалках. Зависит  от ракурса недоумевающего.  

С конкретным выражением этого невнятного скептицизма я столкнулся в раввинском суде, куда много лет назад пришел подработать. Занимались мы среди прочего и установлением еврейства. Прейскурант жестко расставлял приоритеты. Цитирую приблизительно, поскольку двадцать лет спустя.

«Подтверждение еврейства для отъезжающих:

в Израиль – 30 долларов,

в США – 50 долларов,

в ФРГ – 70 долларов».

 ... И гремит скорбно и потрясенно: Каковы?! Добровольно... в это змеиное логово, в этот рассадник...?!  О, я узнаю эту  внезапную интересную бледность, этот трагический излом губ!

Десантировавшись однажды в городе Томске, на встрече с интеллигенцией я услышал от местной дамы выспренно  оскорбленное: «А эти, ну, кто едет в Германию…» Что-то с памятью у них стало». Прикинув возраст собеседницы, предположил: «А ведь ваши родители не в Сибири родились, верно?» Она кивнула: «Приехали в эвакуацию из Киева».  «Если бы не война, – констатировал я, – вы бы остались в Киеве. Хороший город, правда?!»  «Да-а… – протянула она, – каштаны, тепло так, уютно». «А теперь давайте пофантазируем.  Можете представить, что в  сегодняшней Германии – в каждом городе стоят памятники Гитлеру, улицы и даже города названы в его честь? Я этого вообразить не могу, но если вы смогли, то ответьте – стали бы там жить?!» Она ошарашено молчала.  «А на Украине, где Хмельницкий вырезал десятки тысяч наших с вами соплеменников, и в центре Киева красуется памятник ему, а на карте – город Хмельницкий, а в одном из городов Украины  – так даже синагога стоит на улице Хмельницкого, – выходит, жить согласны?!»   Ответ не узнал даже ветер.  

* * *

Однако... Названия немецких улиц звенят в ушах, как приказ на построение. Не то, что где-нибудь в Иркутске, где благодаря светлым революционным устремлениям еврейской молодежи прошлого,  из названий улиц легко набирается миньян. Бограда, Гершевича, Трилиссера, Уткина и пр…

* * *

На здешних улицах другие темпоральные мины. Вот сверкающий стеклом айсберг- офис больничной кассы АОК. А раньше тут стояло здание, где были приняты нюренбергские законы. Совсем неподалеку унылый дом, с единственным балконом. Догадайтесь с одного раза, кто на нем выступал. Нынешняя центральная площадь Корнмаркт – бывшая Шилькгрубера. А вот тут, где центральная кирха, в 13 веке была синагога. Еще чуть подальше находилось еврейское кладбище. От которого остались лишь надгробия. Точнее – ступени. Практичные бюргеры, разнеся синагогу, аккуратно рассекли могильные плиты по два треугольника. И уложили в круговую лестницу Фрауенкирхе. После продолжительной схватки легендарному Хамбургеру, сорок лет возглавлявшему еврейскую общину, удалось отвоевать камни. Теперь эти каменные треугольные паруса висят на стенах траурного зала нашего кладбища, о котором, конечно, стоит отдельно. Но кратко, формат сдерживает. Поэтому – экскурсионным аллюром.  

Крест на еврейском надгробии, вероятно можно увидеть только здесь. Это перенесенный в камень орден «За военные заслуги» в Первой мировой. А рядом захоронения евреев, воевавших за Российскую Империю и умерших в здешних госпиталях. Попутно развенчиваю романтическую легенду, расхожую в остальном мире. Никакие заслуги в Первую мировую войну не спасали еврея от преследований нацистов. Конечно, каменный крест спилить не смогли. Однако по приказу Геринга сняли все металлические таблички на памятниках. Реквизировали для военных нужд. Ну, куда ж без еврейских кладбищ. Просто не оазисы вечного упокоения, а места разработки месторождений для добычи камня и металла открытым способом.

Идя ночью по старому городу, чувствуешь особенно отчетливо: есть несколько, разнесенных по времени Нюрнбергов. Но опять же, все раздельно. Как в случае с мусором. Как и с немецким языком.

* * *

Распространено стойкое заблуждение. Дескать, красивых женщин здесь нет, потому, что их посжигали в средневековье, как ведьм. Не сомневаюсь,  попытка окончательного решения женского вопроса была. Но рискну заявить, что изводили изольд и брунгильд – немецкой грамматикой. Которая  и сейчас способна довести неустойчивую психику до протуберанцев. А уж тогда-то...

Немецкого языка, как единого и неделимого – нет.

Возьмем самую простую фразу. Возьмем, например: «Как тебя зовут?»  

В Ганновере, где говорят на «хох-дойче», ортодоксальном варианте немецкого, произнесут: «ви хайст ду?»

В Мюнхене, где немецкий прополот байришем¹⁴, то же самое будет звучать может и похоже, но все гласные заменятся на «а»:  «ва ха да?!»  В Нюрнберге, соответственно, сохранится общебаварская фонетика гласных. Но, поскольку байриш здесь чужой, а народ коммуницируется исключительно на франкише¹⁵, аборигены легко обходятся единственной согласной. И вопрос будет звучать: «фа фа фа?!»  

Один мой приятель, приехавший в Нюрнберг, мужественно пытался победить язык. Без кислородного прибора. Но потом услышал франкиш... «Понимаешь, – обескуражено делился он,  – они вот так покучкуются, погавкают. И счастливые расходятся»...

Еще один знакомый, пройдя курсы немецкого в Москве и прибыв в Германию, с час стоял возле служащего в берлинском аэропорту. Его единственной мыслью, как он сам признавался, было: сколько же он немецких слов знает?!  И он оцепенело стоял и ждал, сам не понимая чего. Потом осознал: когда же исчерпается у таможенника словарный запас. И тот перейдет, наконец, на русский.

Лично меня поначалу подводило безупречное произношение. Точнее, абсолютный музыкальный слух. Те пятьдесят слов, которые знал, я выдавал блестяще. После чего меня  принимали за полноценного и отвечали соответственно.  

В среднем, свежеприбывшие посещают магазины со словарем от пяти до пятнадцати лет.

В качестве скорее морального реванша, чем превентивной меры – мной был изобретен супербайриш.

Теперь, вместо: «Айнен шонен гутен абенд, майн фройн. Гейт эс иннэн гут?» (Добрый вечер, дружище. Как дела?) в собеседника выстреливается: «А шёгуа мафо! Гетесигу!?!». Парализующий эффект налицо.                   

* * *

Но слышу все отчетливей: «А вас-то, вас лично? Как угораздило?!»

Если отбросить пафос, «для будущего тещи», «задыхаюсь в этом тоталитарном аду», «мы с Мануэлем (Джорджем, Джоном, Полом, Ринго – ненужное зачеркнуть) – с первого взгляда поняли» – в топ пролезет, разумеется, махровая проза жизни. Любопытно, что люди вполне обеспеченные проявляют при этом неожиданный романтизм.

Мой сосед по дому, бывший директор одного из крупнейших прибалтийских гастрономов, с библейской простотой передавал ценности за границу через знакомых разной степени близости. Удивительно, но ничего не пропало.  

Могу отнести себя к сотым долям процента. Я уехал осваивать наследство. Им меня обеспечил прапрадед. Но никакой таможне и никаким мытарям снять пенку не удалось бы. Все просто. Голос передается через три поколения. Вот он и передался. Предок был кантором в синагоге. И я им стал.

Специальность эта в идеале требует квалификации во многих, далеко не смежных, областях. Что окружающим не всегда понятно.

На одном из сайтов, посвященных академическому пению (где тусуются, впрочем, не только оперные певцы, но и вообще все, пением занимающиеся) случилась следующая переписка:

Автор: «Уважаемые друзья! Возможно, кто-нибудь поможет советом по не совсем обычному вопросу. Время от времени мне приходится петь в холодном, почти пустом помещении. Я пою, и пар валит изо рта. Кто что посоветует?»

Игрек (цитата):  –  «Время от времени мне приходится петь в холодном, почти пустом помещении».

– По-моему, проблема решается проще простого: надо так петь блистательно, чтоб народ приходил. А когда зал битком, и публика надышит.
        Автор (цитата): – «Игрек писал: Надо так петь блистательно, чтоб народ приходил. А когда зал битком, и публика надышит».

        –  Вы действительно полагаете, что это так уж важно при отпевании?!?!

Тем не менее, как явствует из названия профессии  – петь надо, и убедительно.

Хрестоматийный пример: кантор Гершон Сирота, которого называли «еврейским Карузо». До сих пор пытливые исследователи не могут с достаточной достоверностью установить, именовали ли завсегдатаи МЕТ Карузо «гойским Сиротой». Однако считается подтвержденным порыв Карузо: "Thank God he has chosen to employ his heavenly gift in a different field and I do not have to compete with such a formidable challenger in opera." Что в русскоязычных источниках переводится короче и честнее: «Спасибо, что ты не в опере». Судя по мрачному молчанию современников, Энрико симметричного признания так и не дождался. И преодолев естественную депрессию, демонстративно взялся за роль Элеазара. Нет сомнений, лишь предательский плеврит преградил ему путь в синагогу.

 * * *

Помню первое вторжение в воздушное пространство ЭфЭрГе. Прилет во Франкфурт тринадцать лет назад. Местность, напоминающая макет местности. Где все параллельно и перпендикулярно. Под показательными облачками деревьев образцовые знаки пунктуации спешат по своим грамматическим нуждам. Вероятно, все можно выключить одним движением рубильника. И понимаешь, под этой картинкой не хватает только подписи: «В случае ядерного взрыва…»  

* * *

Сегодня вина перед евреями – часть немецкого менталитета. Нарушить еврейско-немецкую границу безнаказанным и незамеченным вряд ли кому-нибудь удастся.

А вдоль по границе, на нейтральной полосе, произрастает флора небывалая.

Однажды бургомистр крохотного городка пригласил прочитать кадиш в день памяти жертв Холокоста.

... Я вглядывался в ночь. Луна висела над горами. А у подножья, где сегодня паркинг, стояла синагога. В смутном мраке глаз легко возводил стены. Сорок шесть человек приходили сюда. Пока их не увезли. Всех.

Тем временем подтягивался местный народ. Луну погасили. Зажгли фонари. Отчетливо ощущалось отсутствие факелов. Медленно и сурово звучал слаженный духовой оркестр. Играли люди в униформе. То ли пожарная, то ли еще какая команда. Потом – хоровое пение. Колыхание знамен. Почему-то – черных. И я, единственный, если не считать призраков, еврей. Мне стало жутко.

* * *

Но если снять наплывающие катаракты времени, мы здесь действительно, как в раю. Это Элизиум. Хочешь – натяни банную тогу и кувыркайся в облаках. Хочешь –  резвись в пажитях... Но что-то упорно мешает.

Вы спросите: «Что?!  Ведь вот реки, молоко 3,8 процента... вот...»

И я отвечу: «А может, рыба в молоке бывает только жареной?!»

КРАТКИЙ КУРС ИСТОРИИ «О»

Эссе

Оговорюсь сразу. Не претендую на «Оскара» в номинации «За лучшие титры к мировой истории».

Не претендую вообще ни на что. Осознавая, что совершенство имеет предел. Продолжая голливудскую параллель: «фильм не может быть высокохудожественным, кассовым и американским одновременно».

Конец увертюры.

* * *

     «Речь его представляла собой единую литую фразу, в которой невозможно было отыскать ни малейшего изъяна, ни малейшего смысла».

 Предлагаю читателю продолжить известный тест. 

«Фрукт? – Яблоко. 

Поэт? – Пушкин.                                                   

     Германия - ?!

Отдельные погруженные в тему заполнят лакуну гейневским "Wintermдrchen", "Зимняя сказка".

Но большинство уверенно впишет: «орднунг». Тот самый. Который «Die erste Kolonne marschiert. Die Zweite Kolonne...»¹⁶  И который для краткости мы будем именовать просто начальной буквой. 

* * *

Подступы к феномену доступнее, если вернуться к неизбывному лейтмотиву треша, он же мусор. От него здесь натурам впечатлительным не укрыться. Помимо дежурных емкостей у каждого дома, существуют еще специально отведенные зоны. Так называемые шроты.

Первое посещение шрота оставляет долго не зарубцовывающийся след.  

Контейнеры для проводов. Для «дерева». Для «больших кухонных приборов». Для...  Учитывая, что самый распространенный здесь гешефт – «Hцrgerдte»,  слуховые приборы (они повсюду; для детей, наркоманов, домашних животных), вероятно, на серьезных шротах есть особые контейнеры и для каждого их типа. И для книги «Как самому сделать слуховой прибор».

Нетрудно представить немецкое преддверие чистилища:

– Ваш номер пользователя и экземпляр клиентского соглашения?! Имеете ли купон скидки?! Участвуете ли в системе накопительных бонусов?!

* * *

Лично мне вспоминается один русский классик, письмо которого в моменты обострения душевной болезни отличалось судорожной скрупулезностью. Тексты его были выписаны до пуантилистических деталей. Сколько солдат в шеренге. Сколько пуговиц на мундире у каждого. Распадающийся разум пытался отгородиться от хаоса частоколом цифр. 

* * *

Самое интересное, эту смирительную рубашку добровольно норовят натянуть и новые пользователи ФРГ. 

Вот один мой, недавно сменивший Кузьминки на Мариенплац знакомый, лишившись зуба мудрости, с тревогой осведомлялся: не обязан ли он куда-нибудь сдать покойника в установленные сроки?! 

Делюсь своими симптомами. Накануне поездки в Москву я прихворнул. Это, конечно, мне подфартило. Потому что гарантировало, что никакой заразы по дороге я не подхвачу. Особенно в самолете, где все кашляют и чихают. А ведь нет ничего хуже, чем заболеть в пути. И страха, с этим сопряженного. 

Но по счастью, на этот счет мне беспокоиться уже было не нужно. Итак, ночью, собираясь на московский рейс, я прихватил, было, сбор для полоскания горла. 

Потом осознал, как будут счастливы домодедовские погранцы, обнаружив пакетик с травкой. 

«О», сужая круги, парил надо мной, как орел над прометеевой печенью. Я долго сражался со своей внезапно прорезавшейся законопослушностью. И, наконец, поняв всю оскорбительность ситуации, плюнул и решительно сунул упаковку в чемодан. 

В лифте вокруг меня роились параграфы постановления номер 107 от 20 декабря 2017 года Единого Таможенного Союза «О провозе багажа физическими лицами». Отдельной причудливой бабочкой порхала роспись старшего советника таможенной службы Танжариковой Ф.Х. 

Гусиным шагом выйдя из подъезда, мое физическое лицо бросило заветный пакетик в собственный почтовый ящик. Затем я выслал жене извещение о том, что это не террористы осеменили нашу почту. И избегая отражающих поверхностей, униженно затрусил к такси. 

В рюкзаке у меня лежало загодя заготовленное письмо грядущему таможеннику. Начиналось оно так: «Уважаемый господин офицер! Разделяя Вашу озабоченность, я тщательно подготовился к ней. Пять плиток шоколада, две упаковки сыра и три – чая, предназначены исключительно для личных целей. А именно...»

Далее в аэропорту имени Дюрера случилось нечто абсолютно в дополнение к новейшей истории «О». 

Девушка за стойкой, когда я протянул ей свой электронный билет, взглянула на меня с опасливой неприязнью. Чем, разумеется, обнадежила. Если девушки смотрят на вас с опасливой неприязнью, значит вы еще в форме. Вот когда они вам приветливо улыбаются, это железный признак выхода в тираж. 

Итак, она взяла мой билет. И как программа-компилятор начала: Здесь «фальшь», и здесь... и здесь... У вас в четырех местах «фальшь». Я даже не растерялся: –«И что?» Она указующе подняла правую бровку:  «Идите к моему коллеге». 

Коллега же сообщил, что нужно попросту пройти к стойкам «Люфтганзы» в соседнем зале. Сидящая в трех метрах прежняя девушка невозмутимо изучала монитор. 

А на досмотре, случайно возникшие две очереди пассажиров сливались в четкой последовательности, именуемой в правилах местного дорожного движения «принцип застежки молнии». Они сочетались в одну линию безо всякого насилия или стороннего принуждения. 

Продолжая о дантизме. Заполучив два финальных моста в оральную архитектуру, я озадачился. Приобретенная в двенадцать платежей улыбка настораживала несколько избыточной лучезарностью. Робко начал считать зубы. Дошел до сорока... и сбился.

Много раз немецкие ведомства теряли мои тщательно собранные документы. 

При этом квитанции за уплату коммунальных услуг настоятельно рекомендуется хранить до перехода вашей биомассы в перегной. 

Остается совершенно неясным, как предки моих нынешних  компатриотов ухитрились за полтора месяца захватить Бельгию, Люксембург и Нидерланды?! Как они при этом не вторглись в Новую Зеландию?! Или не затерялись на сучьих выселках где-нибудь в штате Айова?! 

Впрочем, что лукавить!? Все мы, неурожденные бюргеры ФРГ, вносим посильный вклад в энтропию. Каждый на свой лад.

Помню объявление в общине: «Интересующиеся в Дахау! Записываемся у секретаря. Просьба своевременно. Места ограничены. Автобус оправляется без опоздавших, строго в воскресенье, с шести до семи утра».

В целом же, действия наши несогласованны и хаотичны. Мы ведь почти ничего не знаем друг о друге. Да и не стремимся узнать. Здесь это не принято. Вот мы и не всматриваемся в лица окружающих.

Ареалы обитания пришельцев довольно трудно вычислить. Разве что, если бы из немецкого языка внезапно исчезло слово «ойро» (евро), над целыми районами воцарилась бы мертвая тишина. 

Однако большинство стремится к абсорбции хотя бы детей.

Мой сосед, отдавая ребенка в детский сад, считал, что тем самым окунает его в немецкую языковую ванну. Через полгода мальчуган вполне сносно овладел азами русского и турецкого. 

Тем не менее, все еще имеются, хоть и стремительно тающие  островки «О». Ведь и у покойника сохраняются какие-то остаточные импульсы, и прорастает щетина.  

Например. Локдаун объявили заранее. В день накануне все рестораны, бары и бассейны были забиты. У немцев очевидно, полное впечатление, что в точно назначенное время вирус является на прием к фрау Меркель и рапортует о готовности. 

– Приступайте  с 24 часов, – распоряжается канцлерин, – гейтс лос!

 И взяв под козырек, бацилла удаляется.

Знакомый врач утверждает, что во всех богадельнях гостей встречает настенное предупреждение о том, что «бывшие оперные певцы с нарушениями психики на проживание в дома престарелых не принимаются». И, что особенно примечательно, аналогичные предостережения вывешивают во всех консерваториях еще во время приемных экзаменов. 

Чужестранцы с трудом привыкают к тому, что общественные мероприятия здесь начинаются и заканчиваются одновременно со звуком колоколов ближайшей кирхи.

Именно так и случилось на одном мемориальном митинге. Оканчивая встречу, пастор пригласил присутствующих прийти в 12 часов в воскресенье на новое еврейское кладбище. Судя по всему, он ничуть не сомневался, что без этого уточнения все ринутся на старое еврейское кладбище. Остается добавить, что последнее захоронение там случилось ровно сто десять лет тому назад. 

* * *

Некоторые мутации, однако, наблюдались даже в классические периоды истории «О». 

В начале двадцатого века была разработана таблица для произношения различных слов по буквам. Где «А»- обозначалось, как «Альберт», «Б» как «Берта и т.д.. 

Но в силу причин идеологических, в начале тридцатых эквиваленты некоторых букв оказались некомфортны. Ну, действительно, как продиктовать, например, «НСДАП»? «Натан», «Самуил», «Давид»..!?! 

После зачистки «Натан» превратился в «Нордполь» («северный полюс», «Самуила» заменил «Зигфрид», «Захария» стал «Цеппелином», «Давида» трансформировали в «Дору».  А вместо «Якоб» стали произносить просто название буквы: «Йот». 

Примечательно, что одним из ревнителей реформ был гауляйтер Якоб Шпренгер, депутат рейхстага и ветеран движения. Впрочем, переименовываться в «Йота» он почему-то не стал.   

* * *

Особенно наглядна реализация «О» в одежде. На остальной части глобуса фасон женских нарядов определяется, в основном, лирической геометрией. 

А вот ношение баварской юбки «дирндль» подразумевает четкую классификацию семейного положения. Канонический расклад. Если бант завязки фартука слева – женщина свободна. Справа – замужем. Посередине спереди – девственница. Посередине сзади – вдова. 

В соответствии с местной легендой, некая дама темным декабрьским утром напялила сразу несколько одежек из тех, что отыскались в семейном шкафу. И подтягивая юбки, обнаружила банты одновременно спереди и сзади. Не в силах постичь себя женщина в ужасе схватилась за бока. Где тоже оказались банты. После чего ее свезли в приют всех мятежных душ. 

Кстати, стандартный дирндль не доходит до земли ровнехонько на двадцать семь сантиметров, высоту литровой кружки пива.

      Что еще... Наверное, только на немецком радио объявляют: «Местное время: без трех минут половина двенадцатого».

* * *

Чем же было для перемежающегося сознания живое воплощение «О» – марширующие квадраты на полях Цеппелина? Может, попыткой неудавшегося художника реализоваться и тем самым спастись в стихийном кубизме?! 

Последние признаки орднунга великолепно рюхнулись со всей дури в Ла-Манш семьдесят пять лет тому, после битвы за Дьепп.

Что же осталось, если вообще осталось, от мастодонта «О»?!

Правильным будет чуть переакцентировать вопрос, заменив «что» на «кто». И я знаю этих людей. Это «йеки». Немецкие евреи. 

Отлучимся ненадолго из страны, где женщины, испытывая оргазм, мысленно отмеряют его продолжительность и анализируют интенсивность. 

По израильской мифологии кочует сюжет о том, как в пятидесятых годах прошлого века вышедший вечером из палатки до хамсину репатриант был заворожен странными шипящими звуками, доносящимися от стройки неподалеку. «Змеи, – взметнулась первая мысль». Он осторожно прошел вперед. И увидел цепочку людей, передающих друг другу кирпичи. Теперь отчетливо можно было разобрать непрерывное: «битте шён – данке шён–  битте шён...» Это, разумеется, оказались бывшие йеки. Сорри, бывшими йеки не бывают.                                    

* * *

Закончив предыдущее предложение, я взглянул в окно. К мусорным бакам подъезжала оранжевая машина. На запятках ее стояли двое рабочих. У каждого на жилете было по пять карманов. И на брюках – еще по четыре. 

________________________

¹ Noblesse (с фр. — «Благородство»). 

² В криминальном жаргоне — деньги.

³ Театры рабочей молодёжи (ТРАМ; Трамтеатр) — советская система театров-студий состоящая из и для рабочей молодёжи, существовавшая в 1920—1930-е годы при поддержке ЦК ВЛКСМ.

⁴ Трамовая служба – служба в ТРАМ театре.

⁵ Шмон — читается как «шмонэ» и переводится с иврита как «8». В жаргоне «шмон» означает «обыск». При чем тут «8»? Спросите вы. Считается, что в царских тюрьмах ежедневно в 8 часов вечера, когда заключенных уводили на ужин, охранники приходили с обыском по камерам.

⁶ Ксива — жаргонное слово, которое имеет несколько значений, связанных с документами.

⁷ Кешарь — это сленговое выражение, означает передачу арестованному, который ещё не осуждён.

⁸ Параша — абзац в Свитке Торы.

⁹ Параша (также параха или парашка) — сосуд или унитаз для отправления естественных нужд в тюремной камере.

¹⁰ Ташлих (ивр. תשליך — «отбросить») — еврейский обряд, который совершается в первый день Рош ѓа-Шана (еврейского Нового года). В этот день евреи идут к реке, озеру или другому источнику воды и символически избавляются от своих грехов.

¹¹ Букв. «счет» (иврит) – кворум, не менее десяти взрослых мужчин, необходимый для публичного богослужения.

¹² Габбай (габай) — должностное лицо в еврейской общине, синагоге или кенассе (Кенасса (также кенаса, кенесе, кенеса, кэнэса) — молитвенный дом караимов, аналогичный синагоге в иудаизме или мечети в исламе), ведающее организационными и денежными делами.

¹³ Струковцы —  участники отряда атамана Ильи (Илько) Тимофеевича Струка — украинского авантюриста и повстанческого атамана времён Гражданской войны.

¹⁴ Байриш (Bairisch, Boarisch) — это группа диалектов немецкого языка, распространённых на юго-востоке немецкого языкового пространства. Относится к группе южнонемецких диалектов верхненемецкого языка.

¹⁵ Фрэнкиш (Frankish, также известный как Old Frankish или Old Franconian) — это вымерший западногерманский язык, который использовался франками — германским племенем, жившем на территории современных Нидерландов, Бельгии, Люксембурга, а также в прилегающих частях Франции и Германии.

¹⁶ Фраза «Die erste Kolonne marschiert, die zweite Kolonne marschiert…» (с немецкого — «Первая колонна марширует, вторая колонна марширует…») происходит из романа Л. Н. Толстого «Война и мир» (1868 год).

<< Назад - Далее >>

Вернуться к Выпуску "ДИАЛОГ-30" >>