Главная > "ДИАЛОГ-30" (Том 1) > Галина ВОЛКОВА

Галина ВОЛКОВА (Россия)

Фолкнер устами своего героя сказал, что счастье это родиться в нужное время, в нужном месте и нужной национальности. Ни одной статьи из этого перечня у меня нет. Я родилась в заводском поселке на окраине Москвы перед самой большой Войной. Национальность тоже была неправильная. Большая любительница школы, пионерских лагерей по три смены, всяческой самодеятельности. Самая большая радость всегда была книга и все, что вокруг нее. К тому же, выбирать было не из чего, окружение оставляло желать лучшего, но я как-то ухитрялась преображать его для душевного равновесия и облегчения жизни. А позже, когда сама припала с пером к бумаге, и вовсе открываю и открываю в нем все новые источники для творчества, если мне позволят так назвать мои опусы. Мне, однако, везет, я встречаю замечательных людей на пути сочинительства. Они поддерживают меня в желании не выпускать перо из рук, за что я им безмерно благодарна.

* * *

А еще есть «ДИАЛОГ», который открылся мне при встрече с добрым Ангелом по имени Рада. И не просто открылся, а принял в свои объятья, в свои ряды. И я, испытавшая немало боли из-за своей вынужденной долгой  оторванности от  корней, но стремящейся к ним всей душой, читаю драгоценные страницы альманаха «ДИАЛОГ»  и примеряю свой опыт, свой русский опыт, к вековому опыту  диалога.

РАССКАЗЫ

ПОХОЖИЙ

Пётр Васильевич и Мария Васильевна характеры имеют разные. Мария Васильевна терпелива, хлопочет целый день по дому без устали и только вечером в своём любимом кресле то за книжку возьмётся, то за телефон. Звонят ей подруги и бывшие ученики. А Пётр Васильевич всё больше у телевизора. С утра он, как старый президент, работает с документами, то есть с программой телевидения, у него там всё нужное аккуратно подчёркнуто на весь день. Больше всего любит он смотреть про политику и про путешествия. Нет, конечно, он тоже трудится, на рынок там, или в магазин, мигом слетает, всё закупит, где подешевле, бережёт пенсионную копейку. Но по дому работает с ленцой, нужно его заранее подготовить, уговорить, а так чтобы сразу за дело, это не по нему.

Но Мария Васильевна за долгие годы привыкла, знает, как к нему подойти, «на какой кривой козе подъехать» и, в общем, живут они мирно, и многие их в пример ставят.                 Пётр Васильевич перед семидесятилетним юбилеем как то оробел, притих, а потом оправился и стал жить дальше. Мужчина он представительный, хорошего роста, и что на него не надень, ему, как доброму вору всё впору. Только он к этому делу, вроде как, равнодушен. Иной раз спросит Марию Васильевну: Маш, откуда у меня этот пиджак?

– А как же, – удивится Мария Васильевна, – тебе же Серёжа подарил (это зять), или – да это же Сашка отдал тебе (это сын).

– Правда? – удивится Пётр Васильевич, – а я и не помню. Но пиджак наденет, да приосанится, а в магазине продавщицы ему станут всякие приятные слова говорить, дескать, какой интересный ещё мужчина, хоть куда.

  Но есть у Петра Васильевича во внешности один изъян: все говорят, что он на еврея похож. Ещё по молодости, ехали они с Марией Васильевной в свадебное путешествие, к тётке на Украину. Лежат, каждый на своей полке, а в купе ещё одна пара, пожилые люди. Мария Васильевна заснула, а Пётр Васильевич только задремал. Пожилой муж и спрашивает свою половину: «Ты как думаешь, они брат с сестрой или муж с женой?» А пожилая жена говорит: «Конечно, они муж с женой, она нормальная, а он еврей».

          Так и пошло по жизни. Самое главное, евреи Петра Васильевича никогда не признавали, а всё только свои. И откуда бы этому взяться? Родом Пётр Васильевич из подмосковной деревни, где сроду евреев не было. Был там сначала колхоз, а потом дорогу провели шоссейную, автобус останавливался, и табличка была «Совхоз – молокозавод», а в народе этот совхоз называли «тормоз коммунизма». И вся родня Петра Васильевича была из этого «тормоза», да и теперь, был у них с Марией Васильевной там старый дом, где они летом ковырялись, то на участке, то в самом родительском гнезде. Мать там же и похоронена, возле старой церкви Покрова, а отец Петра Васильевича погиб в Отечественную, и он его не помнит.

           И хотя все старые жители деревни знали и его мать, и дядей, и тёток, но и те туда же. Идёт, например, Пётр Васильевич мимо Лидки угловой, которая круглые сутки на огороде раскорячкой сидит, а она ему: Васильич, возьми у меня чесноку, посади, гляди, какой крупный, твоя нация чеснок уважает.

Или в Москве, соседка снизу, старуха Зойка Шепилова, на пасху встретила на лестнице, Пётр Васильевич ей: «Зоя, Христос воскрес!» А она ему: «Окстись, какой тебе нехристю Христос?! – А потом опомнилась: – Воистину, воистину воскрес». А у Петра Васильевича, между прочим, младенческий ещё крестик в тумбочке лежит, на цепочке серебряной.

         По молодости Пётр Васильевич стеснялся своей похожести, а потом попривык и даже во вкус вошёл.

Повздорил он как-то раз с продавщицей, противной, скуластой бабой, она ему и крикнула: «Ну и езжай в свой Израиль!» А он ей: «А ты, в свою Казань езжай!» И пошёл предовольный. Ему это даже солидности прибавляло.

Недавно, под зиму решила Мария Васильевна достать отрез ратина, который пролежал у неё в гардеробе  много лет, как только моль не съела. Понесли они ратин в ателье и стали заказывать Петру Васильевичу пальто, потому что всякие там куртки он не признаёт. Закройщик Петра Васильевича обмерил, спрашивает, каким фасоном желаете пальто пошить. Пётр Васильевич и так, и этак объясняет, никак до закройщика не доходит. Думал, думал Пётр Васильевич, а потом и говорит: «Ну, в общем, фасон такой – Слава КПСС». Закройщик сразу понял,  и пальто  вышло и вправду на славу. Скажу сразу, Пётр Васильевич в КПСС  никогда не был, хотя его туда очень даже  звали.

        В первый же выход в новом пальто Пётр Васильевич решил купить с машины картошки и побольше. Хозяин картошку взвесил и вежливо так говорит: «Вы покажите, где ваша машина стоит, я картошку вам поднесу».

Вот за кого принял Петра Васильевича, у которого машины отродясь не было, а только был он в новом пальто и на еврея похож.

Но эта похожесть сыграла с ним  однажды злую шутку.

А дело было так. Нужно сказать, что у Петра Васильевича есть слабость, он любит выпить. Не так, чтобы до безобразия, но …любит. И дед его любил выпить, и дядья не отказывались, но, как говорится, знали меру. Особенно, по рабочей привычке, Пётр Васильевич любит выпить в выходные. Мария Васильевна громко его не ругает, но, как заметит, закроется на кухне, чтоб неслышно было, и всё, что думает, там и скажет. И про деда, и про дядьёв, про свекровь свою покойную и про самого Петра Васильевича.

А выпивши, Пётр Васильевич становится смелым, настойчивым, и борется за свои гражданские права.

         И вот, в один выходной день, Пётр Васильевич маленько выпил и стал звать Марию Васильевну прогуляться вдвоём, а то, говорит, я один пойду, тебе же хуже будет. Пошли они чинно, под ручку, как – будто и не говорила Мария Васильевна всякие слова, закрывшись на кухне.

А дело было весной, тепло уже, и в парках будоражили всякие запахи и клейкие листочки.

У Петра Васильевича с Марией Васильевной водился  свой любимый маршрут, сначала по парку, а потом через узкую шоссейку в лес, до прудов.

Шоссейка же эта с некоторых пор стала просто непроходимой. Ни светофоров, ни зебры, машины мчатся, как хотят, а ты, пешеход, тоже делай, что хочешь.

         Мария Васильевна говорит: Петя, погоди немного, пусть проедут. А Пётр Васильевич, поскольку выпивши и качая свои гражданские права, а также, видя, что ждать бесполезно, поднял руку, как маршал на параде, дескать, ребята, вы видите, кто идёт. Поднял он, значит, руку и так с поднятой рукой стал переходить эту страшную шоссейку.

И всё бы ничего, никто его не сбил, но одна синяя машина, объехав, с визгом затормозила, и когда Петр Васильевич с Марией Васильевной уже входили в весенний пахучий лес, из машины вылез молодой здоровый мужик с бычьей шеей, окантованной толстой цепью, и догнал их на лесной пустынной тропе.

       Он схватил Петра Васильевича, рванул на нём рубашку и закричал: Ах, ты сволочь, жидяра, я чуть из-за тебя в тюрьму не загремел. Ты что, не видишь, у меня на спидометре сто двадцать, а ты прёшься, жидяра пархатый, как на прогулке, сука. Пётр Васильевич от неожиданности совсем потерялся. А мужик уже бьёт его по лицу, по глазам, по спине.

Мария Васильевна заголосила, бросилась мужику в ноги:

– Сынок, прошу тебя, он старик, прости дурака, пожалей!

Какой там, пожалей… Избил до крови, потом сел в свою машину и укатил.

Мария Васильевна даже номер не разглядела. Глаза у Петра Васильевича заплыли, хмель улетучился, и вообще, стало ему плохо. Кое-как довела его Мария Васильевна до дежурного врача ближайшей поликлиники. Вызвали дочку и сына, те милицию. Милиция сказала, что скорость на данном участке не должна превышать сорока километров в час, и знак на это есть… Поди ж ты! Да что теперь, кулаками махать.

       На следующий день повели Петра Васильевича к окулисту, а оттуда направили на операцию к Гельмгольцу. А после операции остался у Петра Васильевича только один зрячий глаз, а второй только так, для красоты, без зрения. Да и красоты то особой нет, веко так и норовит закрыться.

Заскучал, загоревал Пётр Васильевич. И не по глазу, телевизор можно и одним глазом смотреть, а вот всё ему эта жирная морда с цепью видится, и днём и ночью. И мысленно он эту морду лупит и кричит, что ни попадя. «Вот тебе, сволочь, от жидяры, вот тебе от всей моей родни, и от евреев тоже, от всех, гад, получай!!!» И видение это просто не давало Петру Васильевичу покоя, и весь он даже усох и обвис, как побитая собака. И старуха Шепилова, встретив его на лестнице, задумчиво сказала: «Вот в девятиэтажке тоже один, сох, сох, да внезапно и помер».

      Да ещё по врачам затаскали, потому что зрячий глаз тоже от нервов стал барахлить. Направили Петра Васильевича в глазную клинику, в самом центре Москвы. Стал он там просиживать денно и нощно, потому как бесплатно и народ интересуется.

      И вот как-то раз поехал он туда, вошёл в задумчивости в вестибюль, а в вестибюле охранник стоит, как положено. Смотрит Пётр Васильевич на охранника и мурашки у него по телу. Тот! Тот мужик, с шоссейки! Он! Чувствует Пётр Васильевич, что здоровый глаз у него кровью наливается, хочет крикнуть, а голоса нет… Ну не помирать же ему здесь?! Взял он себя в руки, даже к врачу сходил, а самого трясёт, как быть, что делать. Ну крикнет он мужику, что хочет, а тот скажет, ты что, дед, рехнулся, я тебя знать не знаю, ведать не ведаю.

Еле дотащился Пётр Васильевич до дома. Мария Васильевна посмотрела, вскрикнула: «Случилось что? Глаз?».

– Нет, не глаз, Маша, хуже!

         И рассказал ей всё. Мария Васильевна выслушала, молча, залезла на антресоли, где прятала от Петра Васильевича поллитру, достала её. Накрыла на стол, поставила рюмки, сама налила и говорит:

– Петя! Ну, нашёл ты его, ну, позовём мы Сашку, Серёжку, ещё кого. Ну, побьют они его, может тоже глаз выбьют от злости. Ну, что хорошего, Петя? Ещё их же и посадят. И не докажешь ничего. Даже, если бы и номер запомнила, и свидетели бы были. Петя, ничего мы не можем. Мы кто? Мы никто, мы земля, пыль под ногами. Успокойся. Его бог накажет. Выпили они по рюмке-другой и стали смотреть телевизор…

На этом можно было бы и закончить рассказ …

А можно закончить его и по-другому …

……………………………………………………………………………………….

 … и стали они смотреть телевизор. По первой программе прыгали какие то полуголые девки, по второй кривлялись « новые русские бабки».

– Маша! Переключи, тошно, – взмолился Пётр Васильевич.

И тут, после щелчка, возник документальный фильм, то, чего ждала душа…

Историю эту старый «телевизионщик» Пётр Васильевич знал давно.

Фашистский палач Эйхман скрывался в Аргентине. Израильтяне искали его много лет и нашли. Выследили и выкрали.

И вот, Пётр Васильевич вступил в их команду и мотался вместе с ними по всему свету. Только он мотался не за Эйхманом, а за тем, мордатым, из синей машины. Экранный Эйхман небось тоже рвал рубашки на груди невинных стариков, оскорблял их и выбивал им глаза. Только, сколько их было? Тысячи? Десятки тысяч? И кто знает, были ли они все евреями, или только похожи, как Пётр Васильевич? А хоть бы и были!..

И Пётр Васильевич, вместе с командой, нашёл палача. В вестибюле, или в Аргентине, какая разница?! Он его выследил, выкрал и судил. И вынес ему приговор. Смертный. Приговор был приведён в исполнение…

Фильм кончился. Пётр Васильевич тихо сидел перед телевизором. Всё тело его налилось жуткой, смертельной усталостью. Но это была усталость невыносимо тяжёлой, горько-солёной ПОБЕДЫ…

И так можно было бы закончить мой рассказ, но есть у него и окончательный конец…

Ну что была Петру Васильевичу эта рюмка? Так, слону дробинка. Но необычен был сон, приснившийся в эту ночь. Снился ему опять мордатый из синей машины. Только Пётр Васильевич не бил его и не кричал. Он говорил. Говорил так складно и красиво, как никогда в жизни, будто и не он, а какой-то великий артист, умный и здоровый. Пётр Васильевич даже не понимал, откуда взялись эти прекрасные слова, которые лились рекой, улавливал только общий смысл.

 А смысл был в том, что все люди равны. И что он, Пётр Васильевич, одинаково любил и Олега Пономарёва, и Пашку Репенко, и Лёшку Трахтенберга из своей заводской компании. И как им было весело, молодо и душевно вместе, когда они, бывало, после работы балагурили и выпивали в том же лесу, около той же шоссейки, а добрые бабушки, забиравшие у них пустые бутылки в кошёлки, давали им чистые стаканы и понимающе улыбались. И мордатый во сне слушал его тоже понимающе, и в груди рождался великий весенний мир.

Проснувшись, Пётр Васильевич всё старался ухватить уплывающий сон, запомнить прекрасные слова и от слов и сонного мира в душе жизнь снова обретала смысл…

Нужно, чтобы всё так и было, как во сне, – подумал Пётр Васильевич.

– Нет, не сразу, нужно подготовиться, всё вспомнить, всё сказать. К врачу всё равно идти через неделю, он потратит эту неделю на подготовку.

Стал он тих и благостен, и Мария Васильевна, подглядывая за ним через очки, сильно озаботилась, но ни о чём не спрашивала.

Через неделю Пётр Васильевич вошёл в вестибюль клиники, неся в себе груз великих слов. Он посмотрел на охранника и не узнал его, это был другой человек, немолодой и поджарый.

Пётр Васильевич растерялся и расстроился, как сохранить слова, которые он копил целую неделю. В нерешительности подошёл он к охраннику и спросил его о мордатом, когда тот будет дежурить.

– Никогда, сказал охранник хмуро. – А вам зачем?

– Нужен, знакомый он мне, – соврал Пётр Васильевич ловко и без натуги.

Тогда новый охранник наклонился к нему и сказал почти шёпотом:

– Убили его, отец, позавчера, в Балашихе.

Мария Васильевна не удивилась вечером оттого, что Пётр Васильевич пришёл немного выпивши, потому что была пятница, удивилась она, застав его на кухне, без света. Он сидел за столом, уронив голову на свои большие руки, и плакал, громко и взахлёб.

– Петя! Ты чего, скажи, – осторожно спросила Мария Васильевна.

– Убили его, – тихо и доверительно сказал Пётр Васильевич.  

ВИТЬКИНА МАТЬ

Из цикла «Любовь-ненависть»

        Мне было семь лет, когда бабушкина подружка, тетка уже за сорок, родила неожиданно мальчишку… И потому будет теперь именоваться Витькина мать!

       Между ней и моей бабкой существовали известные отношения, обозначаемые  обычно, как любовь-ненависть. Витькина мать происходила из небедных чисто российских мест с милым названием Заозерье. Место это заповедное, православное, и ни один иноверец не ступал никогда на его священную землю.

       Моя же еврейская бабушка происходила тоже из деревни из черты оседлости. Называлась деревня Горбатка  возле опять же почти еврейского города Кричева, что породило потом  весьма красивые российские фамилии, типа КричЕвский, КричевскОй и т.д.  А была Горбатка  местечком жутко бедным, заштатным, со всеми вытекающими…

     Отношения моей замечательной бабки и Витькиной матери были тесными и заходили иногда весьма далеко в этой самой любви и ненависти тоже. Однажды, как повествует летопись нашего  барака, они поспорили из-за общей лопаты и даже успели данным инструментом как бы огреть друг друга.

     Но! Будем справедливы…огрела, собственно, Витькина мать… Слегка.    А бабушка только закричала, как жертва Холокоста на всю округу и жертвенно потрясла кулаками…

     А потом они замирились, Витькина мать принесла своих пирогов, и они долго пили чай с бабкиным вишневым вареньем.

    Так вот! Я была первой, кто принял на руки новорожденного Витьку. И белокурый, красноликий младенец, как оказалось, навсегда прилепился к моим рукам и к моему дому…

   Младенец, как и положено, рос, и  вместе с ним росла его мятущаяся душа… Душа была широка, вместив в себя со временем доброту, пьянство, дружбу и предательство, любовь и ненависть…

      Были в ней, в душе, два брака с ледяной холодностью к первой дочке и жаркой привязанностью к новенькому сыну…

    В поганые моменты Витькиной жизни наши отношения рвались в клочья, с отказом  требуемых сторублевок на опохмел… С его наглым: у вас у евреев… Но потом он приползал с повинной… И мы мирились.

    Отношения наши были похожи на кардиограмму сердечников… То спокойная линия понимания и теплых воспоминаний, то систолические взрывы скандалов…

     Внешний мир, в котором Витька был скорее обласкан, мир этот  Витьку больше любил, чем не любил. Потому что за гроши чинил он бросовые машины, красил мотоциклы,  поддерживая задушевные беседы про большую политику. Людей обозначал он коротко:  еврей из пятого дома, китаец с сортировочной, Колька, хохля. Со всеми этими людьми он выпивал,  дружил, ругался, расходился и сходился снова.

     А однажды случилось… В его любимой деревне, где он построил дом… утонул его синеглазый сынок…

      Прошло уже много лет, а картинка все стоит перед глазами…

      Мы мчимся навстречу друг другу по нашему двору. Обнимаемся и рыдаем громко, не стесняясь, на весь двор и на всю округу… И Витька будто только что положен мне на руки новорожденным краснолицым младенцем, и я его убаюкиваю…

      Потом он годами болел раком горла… и победил его. Мы долго не виделись…

      И как-то столкнулись на нашей станции метро. Он входил с толпой, а я спустилась с эскалатора… И он,  расталкивая толпу, бежал ко мне и кричал на всю ивановскую…

      И толпа слушала и дивилась!!!

      – Любимая моя! Евреечка! Как же я тебя люблю!  – И узрев на моем лице явное постарение, в неподдельном ужасе завопил еще громче в совершенном отчаянии: – Галька! Где же твои ясные глазки?

      Как и все Заозерские жители, он говорил образно и красиво. Если, конечно, был трезв.

      Он знал всю мою родню и интересовался ею,  и я знала всех его близких…

      Вопросы его были, конечно, в его, Витькином вкусе: – Слушай! – Интересовался он. – А как этот, ну брат твой, ну страшный такой, вроде еврейского японца?

      Любил смотреть наши семейные альбомы… Старые фотографии, спрашивал, кто да кто…… А я и сама не знала.

    – Ба! Кто это? – я тыкаю пальцем в красавицу с распущенными волосами…

     – Это?  А ты не знаешь? Это же Соня-Гитл! Сестра! (Витька смеётся, какое смешное имя).

     Я не знаю Соню-Гитл…

     – А это что за мальчик в матроске?

     – Это Ривкин внук Володя. Он так просился в Москву перед самой войной. А Ривка не взяла. Их всех там закопали. Всех-всех. И Соню и Володю, и Наума… Живыми…

    Справка из Википедии: «За время оккупации практически все евреи Кричевского района были убиты,  а немногие оставшиеся в живых, стали партизанами. Они обращались в соседний партизанский отряд с просьбой принять их, но получили отказ и без поддержки вскоре были убиты карателями».

Когда в стародавние времена родня собиралась вместе, кто-нибудь из старших, несколько стесняясь, говорил, бывало:

         – Совсем мы все позабыли с вами. И  начинал тихонько напевать…

         Ло-мир-алэ и нэйнем…

         Давайте выпьем вместе, все вместе,

         За народ Израиля, чтобы был всегда,

         За это мы вместе все! Давайте вместе,

         Будем все вместе веселиться, вместе,

         И будет нам радость дана.

          Я не понимала слов. Но мне почему-то при этом всегда хотелось плакать, будто меня тоже давно закопали там, в Кричеве…

          А Витя умер… Сейчас я дружу с его вдовой. Мы вспоминаем его часто, смеёмся и грустим, и сходимся на том, что нам все же очень не хватает его непростой, загадочной души…

<< Назад - Далее >>

Вернуться к Выпуску "ДИАЛОГ-30" >>