Главная > "ДИАЛОГ-30" (Том 1) > Рена ЯЛОВЕЦКАЯ
Рена ЯЛОВЕЦКАЯ (Россия)
Известный киновед, кинокритик, историк кино. Работала проректором Высших курсов сценаристов и режиссеров. Читала лекции по проблемам кино («Киноцентр»). Печаталась в журналах «Советский экран», «Искусство кино», «Панорама» (США). Автор 12 книг рассказов и стихов, внезапно ярко раскрылась как художник, став иллюстратором своих книг. Предисловие к трем из них написал знаменитый художник-мультипликатор Юрий Норштейн, заявивший, что она «рисует – как дышит», а «ее акварели звучат». Член Союза кинематографистов России, член Союза писателей Москвы. Родилась в Сибири, детство и юность прошли в Красноярске. Живёт в Москве.
* * *
Читая, перелистывая страницы альманаха «ДИАЛОГ», плутаешь по улочкам еврейских штетлов, посёлков, городов, по мирным тропинкам и военным дорогам, по израильской пустыне, песчаным барханам вдоль моря и слышишь странную песню, вроде тебе не знакомую, но хочется петь и плясать, и замереть, прислушиваясь, и смеяться и плакать, и взять их всех за руки – бедняков, богачей, ученых-философов, бродячих музыкантов-клезмеров, художников и артистов, и так идти дальше: наш хоровод нам никогда не тесен.
ПАСХАЛЬНЫЙ ГОСТЬ
Рассказ из цикла «СИБИРСКИЕ ПАЛЕСТИНЫ»
– Сендер! Ты нашел гостя на сейдер? – спрашивает мужа Ася.
– Рано! Успеем.
– А я говорю, пора!
В этот год история с пасхальным гостем едва не перессорила супругов. В каждом порядочном доме к пасхе готовятся задолго. Плещется в ведрах голубая известка. В пустых, гулких комнатах перекликаются белилыцицы. К вечеру стены подсыхают, светлеют. Побелка кончилась. В доме белизна, свежесть, двери распахнуты: входи, праздник.
– Сендер, сними с веревки белье! – покрикивает Ася.
У мужа едва хватает рук собрать льняной похрустывающий ворох. Мартовский продувной ветер заплутался в скатертях и простынях.
– Слазь-ка в подполье, дорогой!
И вот уже подняты плетеные корзины: переложенная соломой пасхальная, кошерная посуда – блюда, столовое серебро.
– Возьми-ка мел, детей и начистите подсвечники, - командует жена.
– И еще сходи к Гутманам. Узнай насчет подряда.
– Нет, кецелэ, мацу будем печь дома.
Летают ухваты, гремят жестяные листы. Растет стопка ломких пластин, испещренных тайными древними знаками-письменами. Да полно, какие знаки? Просто дырки-следы, что наколола хозяйка вилкой на сыром тесте. Чтоб не вздувалась пузырями, не подгорела маца – дарованная царица праздника Пасхи. Близится первый день.
– Сендер, ты, наконец, пригласил бедного человека на сейдер?
Сендер мнется.
– Знаешь, Ася, я позвал Есю-шлепера, но он отказался: обещал Марксонам.
– А Лева Пухлый?
– Он идет к Поценкерам.
– А Ложкин?
– Уехал в Канск к Кабулянским.
– На тебе! Где нам взять бедного еврея на сейдер? Сходи в синагогу. Может, не всех разобрали.
Ася любила этот обычай, когда на первый пасхальный ужин приглашают обездоленного, несчастного человека. И тот сидит в кругу семьи, за праздничным столом:
– Кушайте, любезный, – наперебой угощают его домочадцы, пододвигают фаршированную рыбу, бокал с мэдом – пасхальным вином. Чужой человек обласкан, накормлен. Божеское дело. Благое.
Из синагоги Сендер пришел растерянным: всех знакомых бедняков разобрали: и Есю-шлепера, у которого еще была кличка «Ботало», и бездомного Леву Пухлого, что пил чай в бане, заваривая прямо из-под крана, в железной кружке, и Сему Ложкина, получившего прозвище за привычку таскать у знакомых со стола ножи и ложки.
Ася рада была принять любого. Даже шикера Изю Козика, постоянно шептавшего проклятия: «Чтоб тебе не дожить…», «Чтоб ты сгорел…».
– Не звать же нам китайца с Поварской улицы?
– Какого китайца, Ася?
– Тянучками торгует с лотка…
– Это, которого дразнят: «Ходя, соли хочешь?»
– Сендер, его тоже жалко. Позовем? Что с того, что не еврей!
– Ася, подожди с китайцем. В синагоге есть один сосланный…
– Так пусть будет сосланный, - обрадовалась жена. – Мой отец тоже ссыльный. Пол Сибири ссыльные. Это ваш род из кантонистов и твоя сестра честит меня каторжанкой, а моих братьев…
– Ася, уймись! Его зовут Янкель.
– Янкель так Янкель, - утихомирилась жена.
– Я пошел за ним.
– Подожди, Сендер, а этот ссыльный не душегуб?
– Ты бы видела его: тихий молодой человек…
– Так не рассуждай, веди скорее.
– Но он тоже артачится.
– Почему?
– Говорит, болен. Простыл в дороге, на пересылке.
– Что, мы не можем полечить человека? Идем за ним вместе.
Ах, долгожданный праздник! Горят свечи. Дед Мейлах, он же Михаил Яковлевич, прочел пасхальную молитву. А это стоило многого. Ибо двадцать пять лучших лет своей жизни он прослужил солдатом в царской армии и еврейский язык выветрился из его памяти, как и родное местечко в Белоруссии вместе с обитателями.
Поэтому про исход иудеев из Египта поведал он на русском, к удовольствию верхней барыни, всегда спускавшейся к соседям в дни праздников. Дебора Станиславна ценила еврейскую кухню, хотя за глаза звала «басурманской»:
– Ах, как Вам удалась опять эти клубочки в супе, – расхваливала она хозяйку.
– Это кнейдлх! – улыбнулся добытый с таким трудом пасхальный гость. – У нас дома всегда их готовили, – добавил грустно.
– Простите, великодушно, откуда родом будете? Из Киева? «Санкт-Петербурга?» – спросила Дебора с нескрываемым любопытством. Гость закашлялся и кашлял долго и надсадно, так что бестактность вопроса сошла на нет, и все стали наперебой давать советы, как избавиться от простуды. Называли снадобья, порошки, растирания. Но Сендер, прошедший японскую войну санитаром, всех оттеснил:
– Я поставлю Вам банки, не хуже, чем в лазарете. И будете мне, даст бог, здоровы.
Гость испытывал смущение и вздохнул, когда хозяевам пришлось отвлечься, чтобы унять расходившихся детей: те катали грецкие орехи и перебрасывались апельсинами. Гость был бледен, худ, с ввалившимися, лихорадочно блестевшими глазами. Ел он быстро, с едва скрываемой жадностью человека, долго не евшего досыта.
- Это кугель? А это крэмзэлах? – узнавал он, видимо, с юности забытые сладости.
- А это вареный мед? – спросил, глядя на загустевшее в прозрачных вазочках янтарное лакомство. Сибиряки охотно объясняли, как толчется маца для особой муки-«мацемейл», как готовится праздничный свекольник. И гость кивал, вспоминал обычаи.
– О, скоро не будет ни еврейских, ни русских блюд. Все народы станут равны и едины. Исчезнут предрассудки, – выпалил вдруг он.
– Но пророк Моисей сказал… – пытался возразить Сендер.
– О, есть новые пророки, и они укажут иные исходы, – оборвал гость.
Очки его запотели, и он протирал их скомканным платком, посмеиваясь и прикрывая рот тонкой худой ладонью. Все это не укрылось от Аси и рано утром она положила около его постели полдюжины новых платков. А потом сняла с вешалки длинный, прозванный в доме «извозчичьим» серый шарф. Ночью Сендер шепнул жене:
– Раввин видел какое-то предписание: Янкеля не оставляют в городе.
– Ай-ай. Что плохого мог сделать человек с таким благородным лицом?
– Говорят, смутьян.
– Не поверю: наговор. Сендер, куда же его, беднягу, загонят?
– На север.
– К тунгусам? Слушай, Сендер, может, у него никогда не будет светлого дня. Пускай запомнит эту Пасху.
– Одевайтесь, уважаемый, теплей: мы едем на сопку! – поднял хозяин постояльца, запряг лошадь Глорку и повез показывать окрестности. Апрель разбросал среди сухой прошлогодней травы подснежники. Янкель бросился собирать цветы – бледно-желтые, сиреневые на мохнатых коротких ножках. На его щеках проступил румянец.
– Надышались? - спросила Ася и уговорила всех ехать на обед к Цехановским – владельцам мучных лабазов на Старом базаре.
Пани Цехановская сопку и ближний сосновый бор не считала панацеей от болезней. Это – для шлеперов и голодранцев. Поэтому дочь свою Берту вывозила на курорты Карлсбада. Возвращались с кофрами, коробками, набитыми шляпками, кружевами, всякой затейливой европейской чепухой, лишавшей сна сибирских матрон, почитавших прежде центром моды Нижне-Удинск, а вовсе не Вену и Париж. Дальние вояжи не прибавляли дочери ни здоровья, ни привлекательности. Напрасно шились для Берты специальные пелерины, скрывавшие слишком острые лопатки и ключицы, кавалеры обходили этот богатый дом.
– Берта, сними фату! – обучала мадам свою бесталанную дочь. – Не торопи события. Посмотри в зеркало. На лице у тебя написано: хочу замуж! А это отпугивает молодых людей.
Мать не успела преподать урок: приехали гости. Пани Цехановская мгновенно поняла: привезенный приятель Вессельманов – не партия для Берты. Но зато девочка оживилась, повеселела. Она продекламировала гостю Надсона и сыграла с подругой в четыре руки пьесу «Мельница в лесу».
– Вы загадочный человек! – кокетливо поджала губки Берта и, понизив голос, спросила: – Сознавайтесь, в наших краях за что? Вы делали динамит?
– Нет. Я похитил падишаха! – улыбнулся гость.
Потом играли в фанты и во «флирт», и Берта захлебывалась от смеха. Она повисла на Янкеле:
– Мама, я пойду их проводить! – впилась в озадаченного гостя. Но пани Цехановская уничтожающе посмотрела на дочь, и та услышала окрик:
– Берта, сними фату!
– Девочка немножко цудрейте, но плохо, когда жена «калте бойх», - заметил Сендер, – и если Вам девушка нравится…
Янкель начал хохотать и зашелся в кашле. Он что-то тихо сказал «свату» на ухо. Ночью Сендер разбудил жену:
– Ася, вышел конфуз. Наш арестант женат и имеет сына.
– А где жена?
– В другой ссылке.
–Мишугене семья, – пробурчала сонная Ася.
Смеркалось. Субботний вечер заглянул в окно. А Янкель как раз выглянул. Потому что услышал истошные вопли. По двору пробиралась черная собака. На ней повисли, урча и хватая за сосцы, великовозрастные щенки. Только вместо лая и рычания Янкель явственно услышал крики:
– Тату! Дай! Дай!
И увидел, что вовсе никакая это не собака с потомством, а приземистый человек, облепленный детьми. Надетый на нем кожаный фартук набит чем-то доверху, концы его топорщатся и торчат. Мальцы же норовят ухватить ношу:
– Мне! Мне!
– Это сапожник Менаше с Заднего двора несет пирожные. И так каждую субботу. Под вечер он идет к Франфурту. Когда кондитерская закрывается, тот осыпает ему кондитерские остатки: крошку, кремы, фисташки. Все это он – в фартук и приносит своей ораве. По субботам у них пир горой. Это, уверяю Вас, театр. Хотите зайдем к ним? – предложила Ася.
– Зачем уважаемому Янкелю дышать варом и подметками? – засомневался Сендер. – И еще должен предупредить Вас, что его хозяйка нельзя сказать, чтоб была любезна.
– Зато она красивая. Ты видел, как ей идет платье, что подарила Феня?
– Ася, ей к лицу тахрихим
– Тебе не жаль будет его сирот? – укоризненно спросила жена.
– Мне жаль Менаше. Он полный мишугас: как он попал в лапы этим сапожникам? Менахем откуда-то из-под Бердичева. Отец его был раввином; и сам он набожный. Дом – синагога – синагога – дом.
– Сендер, он же острожник.
– Да он отбыл каторгу и мог потом пойти куда угодно – к портному, к маклеру. Только он выбрал самое тяжелое дело – пошел к сапожнику Рахмилу. А тот ему тут же подсунул свою немую дочь Итл. Но Менаше, видно, дал богу обет – все терпеть. Что за грех он замаливает, не знаем. И терпит. Злющая эта Итл, не дай бог. Что не по ней, колотит и Менашу, и отпрысков своих. Кулаки стиснет, замычит по-своему и врукопашную. Полдюжины ему народила и не остановится. Хотя по субботам у них веселье.
– Так идемте! – Янкель заторопил Вессельманов.
В хибаре-конуре, сколоченной нищетой, пир еще не начался. Из приоткрытой двери полетели объедки, едва не угодившие в гостей. Чадолюбивая Итл, запершись в комнате, поедала субботнюю курицу. Детям выкидывались обглоданные кости.
– Ителе, открой! Тебе не стыдно? Что ты там делаешь? – топтался у двери Менаше.
– Я де-лаю им здо-ровую ма-му, – сказала немая Итл, то есть эти слова-культяпки вытолкнул ее неповоротливый язык. Дверь раскрылась, и появилась она сама – круглолицая, с тугими щеками и хитрым прищуром светлых немигающих глаз. Платье в синих разводах стягивало круглый живот, намекая на скорое прибавление в сапожниковом семействе. Не смутившись при виде нежданных гостей, Итл смахнула тряпкой со стола кожаные обрезки, и Менаше вывалил на клеенку вожделенный сладкий дар. Гора, благоухающая ванилью и ромом, из обломков бисквитов, эклеров, заварных трубочек, исчезла бы мгновенно, если бы не ритуал.
– Ша, киндерлах! – Менаше торжественно поднял черный от вара и ваксы палец, и орава замерла в ожидании:
– Это тобе, Бранде-воровка.
– Это тобе, Гиршеле-хвастун.
– Тобе, Малка-мордашка.
– Тобе, Айзик-вонючка.
Сладкое месиво, хрустящее крошево из орехов, цукатов, марципанов уплеталось, уписывалось с сокрушительной быстротой. Прожорливое многоголовое чудище чмокало, чавкало, стонало. Полдюжины ртов что-то обсасывало, облизывало, смаковало. Через полчаса слипшиеся пальцы, перемазанные кремом, вареньем и ваксой, лежали на столе обессиленные. Пиршество-ристалище кончилось.
– А данк, тату! – кудлатые головы Бранделе, Гиршеле, Айзика, Малки, Шлоймы и Береле долго маячили в светящихся окнах.
– Наступит время, и дети сапожников будут жить лучше, чем лабазники и фабриканты, – очень серьезно сказал Янкель.
Вессельманы улыбнулись наивным прогнозам гостя: что может знать о жизни этот книжный человек!
Утром Сендер повел Янкеля в контору пароходства, где служил. Прошлись по набережной, постояли у кованной решетки, подошли к пристани. Река уже вздулась и ждала ледохода. Пароходы, баржи стояли в затоне, и Янкель спросил: долго ли плыть до устья Енисея, и Сендер ответил: с полмесяца. Лицо Янкеля стало угрюмым, но Сендер подбодрил его:
– Может, на севере не долго подержат. Я слыхал, вашего брата и на юг отправляют, в Хакассию: а там арбузы, помидоры желтые, с голову величиной. Отъешься. Выправишься.
Янкель недоверчиво хмыкнул, и в глазах его вспыхнули злорадство и непокорность.
– У, сатрапы! – погрозил он невидимым врагам. – Нас не сгноить и не запугать.
Восьмилетний Булька, прозванный так в честь Тараса Бульбы за раннее дородство и вечно поддразнивающий хилую сестру: «Ханочка, какао хочешь?» потребовал, чтоб пасхального гостя повели смотреть пожарку и каланчу. Сендер, состоящий членом Добровольной пожарной дружины, с гордостью показывал свое лоснившееся красным лаком хозяйство.
– Дядя Янкель, примерь каску! – заверещал Булька.
Янкель надел медную блестящую каску и стал виден только острый подбородок и кадык, заходивший от смеха. И все стали примерять каску и другие пожарные доспехи и хохотали. Когда поднялись на каланчу, Янкель помрачнел. Он увидел внизу деревянный город, с одним каменным кварталом, куполами церквей, зеленый островок городского сада, розовую с проплешинами таявшего снега глину Красного яра. Видел он и ледяную гладь Енисея – уготованного ему пути в неизвестность.
Пасхальная карусель кружилась, и неуемные хозяева поволокли своего постояльца в гости к Берковичу. И как раз угодили на домашние сеансы. Хозяин дома Адольф Борисович занимался гипнозом. Добровольная жертва его опытов держала на коленях шляпку.
– Сейчас Вы спуститесь в кондитерскую, – властным ровным голосом произнес гипнотизер. – Потом попросите у продавца подарить Вам коробку пирожных и принесете сюда.
Пока загипнотизированная дама, как слепая, на ощупь искала двери, Адольф позвонил кондитеру и предупредил о визите:
– Любезный Карл Оттович, вручите ей коробку. Запишите на мой счет.
Сомнамбула вернулась с пирожными и села в кресло. Потом Адольф принялся за Пиньку Пильникова – ученика коммерческого училища, и мгновенно усыпил его. – На тебя напала мошкара! – сообщил он спящему юнцу. И Пинька рьяно отбивался от налетевших насекомых и нещадно чесался.
– А теперь ты по Енисею плывешь к острову!
Пинька вскинул руки и пустился вплавь. После чего все были приглашены к чайному столу.
– А не желает ли наш гость испытать себя? – вдруг обернулся хозяин к Янкелю. – Мы наконец, узнаем ваше прошлое и тайные мысли. Вы сами нам расскажете, только доверьтесь мне…
Гость резко встал, кашлянул и сказал вежливо, но твердо:
– Благодарю, увольте! Я уже подвергался подобным опытам. В казенном доме!
Возвращаясь к Вессельманам, Янкель кусал губы и был подавлен:
– Ваш гипнотизер – провокатор. Небось, служит в охранке. Остерегайтесь! А сами Вы, случайно, не приставлены ко мне? И зашелся в кашле. – Семья шпиков! Неплохо задумано: постоянная слежка. И дети – филеры… Я попался на крючок. Оставьте меня! Подлость! Предательство…
Но простодушные обыватели не поняли, что такое провокатор, охранка, шпик. Не поняли они и почему невинное предложение шутника Адольфа вызвало такую истерику. Заглаживая неловкость дневной встречи, Сендер рассказывал об ипподроме, где Глория когда-то взяла приз, и назавтра решено было показать гостю «бега».
Ася согрела воды, и Сендер сделал Янкелю горчичную ванну для ног и поставил «банки».
– Зай гезунд! – совсем по-свойски сказал Сендер и прикрыл засыпавшего Янкеля верблюжьим одеялом.
В это время в дверь постучали. Просунулась голова синагогального служки, губастого Мойши:
– Где Ваш гость?
– Спит уже.
– Будите. Раввин Лейбович велел.
– Что случилось, Мойша?
– Прибежал в синагогу как ошпаренный околоточный. Он кричал на ребе: «Где Ваш иудей? Спрятали? Ваша порода… Друг за друга… Найди мне сосланного и приведи!» – пересказал Мойше разговор и зашептал:
– Завтра его, беднягу, увезут из города…
– Не пущу, на ночь глядя, больного человека. Завтра пусть этот зверюга за ним приходит, – встала стеной Ася.
– Кецеле, с жандармами не спорят, – вздохнул Сендер.
Утром Вессельманы, захватив корзину с калачами, прибежали в синагогу. Раввин Лейбович повздыхал и сказал, что пришел конвоир и Янкеля увез неизвестно куда. Днем Вессельманы рискнули пойти в управу, но толку не добились.
Вестей от Янкеля не было. И постепенно он исчез из памяти сибирских доброхотов. Они пережили германскую войну, Октябрьский переворот. И однажды Сендер открыл газету и обомлел:
– Яся! Иди сюда. Посмотри. Это же наш Янкель – бедный человек на сейдер!»
Они сразу узнали его. Под газетным снимком стояла подпись: «Председатель ВЦИК Яков Михайлович Свердлов».
Спустя несколько лет Сендера Вессельмана поставили к стенке в подвале Пожарки «за сокрытие золота от народной власти». Там же расстреляли гипнотизера Адольфа Берковича, обвиненного в отравлении квартировавшего у него комиссара. Булька был схвачен в Хабаровске как японский шпион и умер в Бодайбо, на прииске, от цинги и истощения.
Как обошлась судьба с потомками сапожника Менаши? Она забросила их, куда бы Вы думали? В Калифорнию. Просто однажды два пленных белочеха, загнанных в Сибирь, пленились красотой Бранделы и Малки и увезли их с собой в Европу. А вслед за ними поднялись табором подросшие пожиратели даровых сладостей и потом вместе с Менашей и немой Итл махнули в Америку.
Увернулись от расправы Цехановские, уехав с дочерью в Харбин к дальним родственникам-меховщикам.
Ася жила одна. Проплакав все глаза, она домовничала и ссорилась с Деборой Станиславной, которую выгнали из барской квартиры и вселили к «лишенке» Вессельман. Верхняя барыня, сохранившая из фамильных драгоценностей только перламутровую пуговицу, служившую ей брошью, по утрам на кухне снимала поварешкой жир с кипящего Асиного супа и переливала в свою кастрюлю.
Когда наступала Пасха, являлся незваный гость Изя-шикер и приносил Асе в подарок несколько пластин мацы, привычно проклиная всех и вся: «Чтоб они таки жили, чтоб их поубивало… Золн зей зайн ви а лампочка Ильича – ба тог хейнген ун ба нахт бренен».
Ася не любила больше ни праздника Песах, ни пасхальных гостей.
____________________________
<< Назад - Далее >>
Вернуться к Выпуску "ДИАЛОГ-30" >>
