Ася ШНЕЙДЕРМАН

САМОУВЕРЕННОСТЬ БЕГУЩИХ БЕЗ ОГЛЯДКИ

Отсюда в прошлое:

на озеро-зерно,

проросшее рекой,

на богомолов — грузчиков портовых:

проржавленными усиками краны —

в прозрачную и впалую луну,

на города зрачок,

впитавший сажу неба в огоньках;

на тень свою приблудную вприпрыжку

взгляд через микроскоп.

На коже сброшенной

(растресканной, небрежно) —

орнамент населенных, точно лестничные, клеток.

Глухие серые прямоугольники —

провалы в памяти —

мелькают двери,

запертые наглухо.

...Самоуверенность бегущих без оглядки!

А я свернула голову от страха,

что (вдруг!) никто не гонится за мной.

Заметен? заметён? остывший след —

слетевший с дерева лилово-бурый лист,

свернувшийся в траве кровавой каплей.

ЕВРЕЙСКОЕ КЛАДБИЩЕ В ЕВПАТОРИИ 1

желтые шестиконечные

листья

деревьям приказала носить,

на спины стволов

наставила ветер-дуло:

«ветви вверх!» —

в ночь бесконечную повела

осень?

так и застыли

фигуры,

вросшие в землю, —

руки воздеты в немом вопросе

(нет интонации вопросительней).

немо небо

шестиконечными желтыми звездами.

                           2

над городской окраиной —

рваной обложкой

(«конечная остановка «Мясокомбинат» —

фабрика смерти)

застряли

выбитые у земного черепа

беззубые челюсти

(ворота из ракушечника)

монументом на кладбище кладбищ —

территории,

оцепленной

напирающей по всем направлениям

дикой природой:

по проволоке трав, колючкам

пропущен

электроток

высокого напряжения,

скорчившиеся души,

затравленные ветрами,

толпятся во временных пристанищах

опустошенных могильных ям:

и здесь отлетевшие листья

настигнет

нюх

обоюдоострый,

всюду разбросаны вперемешку

свиные, говяжьи, овечьи и человечьи

кости:

все мы равны перед Богом,

в конце концов.

РАЗГОВОР С ЧЕРНЫМ МОРЕМ

—      Кто лежит у тебя на кладбище?
Кого здесь похоронило?

Зачем сюда ходишь?

Найти кого хочешь?

Авраама, Ицхака, Яакова?

Сару, Ривку, Рахель и Лею?

Клару? Шуру? Арика? Марика? Броню?.

—      Нет,

не к мертвым хожу на кладбище:

и мертвыми оно брошено.

На мертвое хожу кладбище.

Хороню

не родню

свою.

Хороню еврейское кладбище.

Всколыхнусь, поднимусь, море Черное,

за траур так нареченное,

обнимать, обмывать, оборачивать —

парус-талес,

молиться,

но

плакать плакальщиком

уйду

одно

глубоко, далеко —

на дно.

И вернусь —

на могилу гальки пригоршню брошу:

живые цветы неживучи,

как люди,

как кладбища.

1994

 << Назад к содержанию