«Диалог»  
РОССИЙСКО-ИЗРАИЛЬСКИЙ АЛЬМАНАХ ЕВРЕЙСКОЙ КУЛЬТУРЫ
 

Главная > Архив выпусков > Выпуск 5-6 (1) > Проза

 

Бернард МАЛАМУД

СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕНЕЦ

Ганс-отец слег - умирал  на  больничной  койке. Разные врачи давали  разные советы, ставили разные диагнозы. Поговаривали о диагностической операции, но опасались, что он ее не переживет. А один врач нашел у него рак.    

-  Сердца, - с горечью сказал старик.    

-  А что, и такое бывает.   

Молодой  Ганс, Альберт, - он преподавал биологию в средней школе, - после уроков не находил себе места от горя и слонялся по улицам. Против рака средств нет - что тут сделаешь? Он столько ходил, что у него едва не прохудились подметки. И чуть что вскипал: его выводили из себя и война, и атомная бомба, и загрязнение окружающей   среды, и смерть, и, конечно же, сказывалось нервное напряжение  -  его тревожила  болезнь отца. Он ничего не мог сделать для отца, и это сводило его с ума. За всю свою жизнь он ничего не сделал для отца.   

Его коллега, учительница английского, с которой он разок переспал, старящаяся на глазах девушка, посоветовала ему:

- Альберт, если доктора не  могут разобраться, обратись к врачевателям. Одни знают одно, другие - другое; никто не знает всего. Человеческий организм - это нечто непредсказуемое.   

И хотя Альберт в ответ на ее слова невесело засмеялся, они запали ему в душу. Если специалисты расходятся во мнениях, к какому мнению тебе присоединиться? Если ты сделал все, что можно, что еще остается делать?   

Как-то раз, долго прошатавшись в одиночестве по улицам  после уроков, он, удрученный заботами, недовольный собой, - неужели  нельзя было найти какой-нибудь выход? - уже  собирался спуститься в метро где-то в районе Бронкса, но тут к нему пристала толстая деваха с голыми мясистыми ручищами: она совала ему замусоленную  рекламку, но учителю не хотелось ее брать. Видик у нее был тот еще, явно недоразвитая, это в лучшем случае. Лет пятнадцати, так он определил бы, но выглядит на все тридцать, а по умственному развитию ей небось лет десять, не больше. Кожа у нее лоснилась, оплывшее лицо было покрыто испариной, небольшой ротик разинут, как видно навечно, на большом, каком-то несфокусированном  лице широко расставлены глаза - то ли водянисто-зеленые, то ли карие, а может быть, один зеленый, а другой карий - он затруднился бы точно определить.  Она,  похоже  ничуть  не смущаясь тем,  что он ее разглядывает, тихо булькотела. Волосы, заплетенные в две толстые косы, падали ей на грудь; на ней были растоптанные суконные шлепанцы, лопавшиеся по всем швам, с отстающей подметкой, выцветшая длинная юбка красного цвета, открывавшая массивные лодыжки,  и застегнутая на все пуговицы, хотя на дворе стоял  жаркий  сентябрь, коричневая кофта плотной вязки, еле сходившаяся на могучем бюсте.   

Учителя  подмывало пройти мимо протянутой к нему  пухлой детской руки. Вместо этого он взял рекламу. Что  это - обыкновенное любопытство: стоит научиться читать, и читаешь все подряд? Милосердный порыв?   

Альберт увидел текст и на идиш, и на древнееврейском, но прочел английский: "Выздоравливаем  больных.  Спасаем умирающих.   Приготавливаем серебряных  венцов".    

-   Что же это за серебряный венец?

Деваха  невнятно закудахтала. Удрученный,   он отвел глаза. А когда снова обратил на нее взгляд, она пустилась наутек.   

Он изучил рекламку. "Приготавливаем серебряных венцов". В рекламке сообщалось имя и адрес не кого-нибудь, а раввина: Джонас Лифшиц  жил  поблизости. Серебряный венец заинтриговал Альберта. Он не мог взять в толк, как венец может спасти умирающего, но у него возникло ощущение, что он обязан все узнать. И хотя поначалу он противился этой мысли, он все же решил посетить раввина, и у него даже чуть отлегло от души.   

Учитель  поспешил   дальше  и через  несколько кварталов  дошел  до  дома  под обозначенным   на рекламке   номером -  захудалой  синагоги,  помещавшейся   в магазине. "Конгрегация  Теодора Герцля" - оповещали  буквы, неровно выведенные белой масляной краской на зеркальном стекле. Имя раввина, золотыми  буквами  поменьше, было А.Маркус. Над дверью слева от магазина номер дома снова повторялся, на этот раз вырезанными  из жести цифрами,  а под табличкой, где не значилось никакого имени, помещавшейся  под мезузой, торчала карточка, на которой  карандашом  было  написано: "Раввин  Джонас Лифшиц.  В отставке. Советует. Задавайте звону". Звонок, когда Альберт, собравшись с духом, позвонил, сколько он ни нажимал, никак не отозвался, и Альберт с замирающим  сердцем повернул дверную ручку. Дверь мягко  отворилась, и он нерешительно  поднялся по тесной, плохо освещенной деревянной лестнице. Обуреваемый  сомнениями, вглядываясь в мрак, он прошел один марш  и уже подумывал  повернуть назад, но на площадке   второго этажа, сделав над собой усилие, громко постучал в дверь.     

-  Есть кто-нибудь?    

Он забарабанил сильней: злился на себя - зачем пришел, зачем  рвется войти, скажи ему кто-нибудь такое час назад, он бы не поверил. Дверь приоткрылась, в щель  выглянуло большое, кое-как слепленное лицо. Недоразвитая деваха подмигнула ему выпученным глазом и, шкворча, как яичница на сковородке, попятилась назад, захлопнув дверь перед его носом. Учитель, поразмыслив - слава Богу, недолго, - распахнул дверь: не то бы  опоздал, не увидел, как деваха, при ее-то толщине, промчалась, колотясь о стены, и скрылась в комнате в самом конце длинного узкого коридора.   

Альберт, поборов смущение, а может быть и страх, нерешительно ступил в коридор, дав себе зарок тут же уйти, но не ушел - не преодолел любопытство и заглянул в первую по коридору комнату: ее освещали лишь тонкие, как нити, ручейки света, пробивавшиеся сквозь опущенные  зеленые  бумажные   шторы.  Шторы походили  на выгоревшие карты древнего мира. Седобородый старик в ермолке, с вспухшим над левым глазом веком, спал крепким сном в продавленном кресле, уронив на колени книгу. Откуда-то разило затхлостью, но может быть, что и от кресла. Альберт уставился на старика, и тот чуть не сразу проснулся. Толстенький томик свалился со стуком на пол, но старик не стал его поднимать, загнал ногой под кресло.    

- Ну и на чем же мы остановились? - приветливо, чуть с задышкой спросил старик.   

Учитель снял шляпу, но, вспомнив, к кому пришел, снова надел.   

Он назвал себя.    

-  Я  ищу раввина Джонаса  Лифшица.  Ваша... э... девочка впустила меня.    

- Раввин Лифшиц  это я, а это моя дочка Рифкеле. Она далека от совершенства, хотя Господь сотворил ее по образу и подобию своему, а если он не совершенен, то кто же  совершенен? А  что это значит, говорить не нужно.   

Опухшее веко приспустилось и подмигнуло, по всей видимости непроизвольно.    

- И  что это значит? - спросил Альберт.    

- Что по-своему и она совершенна.    

- Как  бы   там ни  было, она  впустила  меня, и я здесь.    

- Ну  и что же вы себе думаете?    

- О  чем?    

- Что вы себе думаете, о чем мы имели разговор - о серебряном венце?   

Разговаривая, раввин бегал глазами по сторонам, беспокойно сучил пальцами. Пройдоха, решил учитель. С ним надо держать ухо востро.    

- Я пришел навести справки о венце, который вы рекламируете, - сказал он, - но, по  правде говоря, у нас с вами не было разговора ни о венце, ни о чем другом. Когда я вошел, вы крепко спали.    

- Вы же понимаете, возраст, - со смешком сказал раввин.    

- Это было сказано не в укор вам. А чтобы внести ясность: я человек вам посторонний.    

- Какой же вы мне посторонний, если мы оба верим в Бога?   

Альберт не стал с ним спорить.   

Раввин поднял шторы, и предзакатные лучи залили просторную, с высоким потолком комнату, где как попало стояло полдюжины,  если не больше, жестких складных стульев, а кроме них лишь продавленная кушетка. Интересно, что  он здесь делает? Занимается групповой терапией? Ведет душеспасительные беседы, как полагается раввину? Учитель с новой силой напустился на себя: зачем пришел сюда? На стене висело овальное зеркало в узорчатой раме из больших и малых  кружков позолоченного металла, и ни одной картины. Несмотря на  пустые стулья, а может быть и благодаря им, комната казалась голой.   

Учитель  заметил, что брюки у раввина без пяти минут  рваные. На   нем были  мятый   поношенный черный  пиджак  и пожелтевшая  белая рубашка  без галстука. В его слезящихся серо-голубых глазах жила тревога. Лицо у раввина Лифшица  было смуглое, под глазами темнели бурые мешки, от него несло старостью. Откуда и запах. Походил ли он на свою дочь, сказать трудно: Рифкеле походила только на себе подобных.    

- Ну садитесь, - с легким вздохом сказал старый раввин. - На  диван не садитесь, садитесь на стул.    

- На какой именно?    

- Ой, вы же  и шутник. - С рассеянной улыбкой раввин показал на два кухонных стула, на один из них сел сам. Протянул тощую сигарету.    

- Я бросил курить, - объяснил учитель.    

- Я тоже. - Старик  спрятал сигареты. - Ну и кто у вас больной? - осведомился он.

Альберта покоробил этот вопрос, ему вспомнилась рекламка, которую раздавала деваха: "Выздоравливаем больных, спасаем умирающих".    

- Я не стану ходить вокруг да около: мой отец лежит  в больнице, он тяжко болен. Точнее говоря, при смерти.   

Раввин озабоченно  кивнул, нашарил  в  кармане очки, протер их большим нечистым платком, надел, зацепив дужку  сначала за одно мясистое ухо, потом за другое.    

- Я так понимаю, что мы  будем делать для него венец?    

- Там посмотрим. Но пришел  я к вам, чтобы разузнать про венец.    

- И что такое вы хотите разузнавать?    

- Буду откровенен. - Учитель  высморкался, не спеша вытер  нос. - По складу ума  я прирожденный эмпирик, объективист, мистика, можно  сказать, мне чужда. Я не верю во врачевателей, и пришел я к вам, по правде говоря, потому, что хочу сделать все возможное, чтобы вернуть отцу здоровье. Иначе  говоря, я хочу испробовать все, все без исключения.    

- И  вы любите вашего отца? - заквохтал раввин - он расчувствовался, глаза его заволоклись.    

- Мое отношение  к отцу и без слов ясно. Сейчас меня преимущественно  заботит, как действует венец. Не  могли  бы  вы  изложить  мне, по  возможности точнее, механизм  воздействия? К  примеру, на кого его надевают? На  отца? На вас? Или  надеть его придется мне? Другими  словами, как он функционирует? И,  если вы  не возражаете, также, на какие законы  или  логические обоснования он опирается? Для  меня это terra incognita, но я бы рискнул, если бы  сумел хоть как-то оправдать для себя такое решение. Не могли бы вы  мне показать, скажем, образчик венца, если у вас сейчас имеется в наличии таковой?   

Раввин - мысли его явно где-то витали - вскинулся, передумал ковырять в носу.    

- Венец, что такое венец? - спросил он сначала надменно и  повторил уже более мягко: - Венец - это венец, что еще тут скажешь? О венцах говорят в Мишне, в Притчах, в Кабале, священные свитки Торы часто защищают  венцы. Но  этот венец - совсем другой венец, и вы сами это поймете, когда от него будет действие. Это чудо. Мы не имеем образчика. Венец надо делать лично для вашего отца. Тогда ему вернется здоровье. Мы имеем два вида венцов - дешевле и дороже.    

- Не откажите  объяснить, что предположительно излечивает болезнь, - сказал Альберт. - Основан  ли венец на тех же принципах, что и симпатическая магия? Мой вопрос не означает, что я передумал. Просто меня  интересуют всевозможные  природные  явления. Предполагается, что венец оттягивает болезнь наподобие припарки, или у него иной принцип действия?    

- Венец - это не лекарство, венец - это здоровье вашего отца. Мы преподносим венец Богу, а Бог возвращает здоровье вашего отца. Но для этого мы сначала изготавливаем венец, как надо изготавливать венцов, - и я буду работать с моим помощником, он ювелир, сейчас уходил от дел. Он со мной сделал, я знаю, уже тысячу венцов. Верьте мне, он понимает серебро, как никто не понимает серебро: знает точно, сколько надо унций на  смотря какой размер  вы  хотите. Потом я  благословляю венец. Без благословения по всем правилам, слово в слово, вы не будете иметь пользы от венца. Ничего не буду говорить, вы сами понимаете почему. Мы кончаем венец, здоровье вашего отца вернется. Это я вам обещаю. А  теперь я вам буду читать из мистической книги.    

- Из Кабалы? - почтительно спросил учитель.    

- Навроде Кабалы.   

Раввин   поднялся, подошел  к   креслу, тяжело опустился  на  четвереньки, извлек  из-под  кресла толстенький томик в выгоревшем малиновом переплете - названия на нем не было. Раввин приложился губами  к книге, скороговоркой прочел молитву.    

- Я ее запрятал, - объяснил он, - когда вы вошли. А  что делать - гои врываются в твой дом среди дня, возьмут себе все что хотят, и еще спасибо, если не возьмут твою жизнь.    

- Я  уже  упоминал,  что меня  впустила  ваша дочь, - сконфузился Альберт.    

- Вы мне раз сказали, и я уже понял.   

И тут учитель спросил:    

- Предположим,  я не верю в Бога? Венец подействует, если заказчик сомневается?    

- Он сомневается, а кто не сомневается? Мы сомневаемся в Боге, Бог сомневается в нас. При нашей ненормальной  жизни это только нормально. Пусть у вас будут сомнения, это не страшно, лишь бы вы любили своего папу.    

- Это звучит как парадокс.    

- Ну и  что такого плохого в парадоксе?    

- У папы не самый легкий характер, у меня, кстати, тоже, но он много для меня сделал, и мне хотелось бы взамен сделать что-нибудь для него.    

- Богу угоден благодарный сын. Если вы любите папу, ваша любовь идет в венец, и ваш папа поправляется. Вы понимаете древнееврейский?    

- К сожалению,  нет.   

Раввин перелистал несколько страниц толстенького томика, пробежал одну из них, прочел вслух пару фраз на древнееврейском, потом перевод их на английский:   

- "Венец - плод  Божьей  благодати. Благодать Божья  в любви к творениям Своим". Эти слова я буду читать семь раз над серебряным венцом. Это и будет самое важное  благословение.    

Далее >

БЛАГОДАРИМ ЗА НЕОЦЕНИМУЮ ПОМОЩЬ В СОЗДАНИИ САЙТА ЕЛЕНУ БОРИСОВНУ ГУРВИЧ И ЕЛЕНУ АЛЕКСЕЕВНУ СОКОЛОВУ (ПОПОВУ)


НОВОСТИ

4 февраля главный редактор Альманаха Рада Полищук отметила свой ЮБИЛЕЙ! От всей души поздравляем!


Приглашаем на новую встречу МКСР. У нас в гостях писатели Николай ПРОПИРНЫЙ, Михаил ЯХИЛЕВИЧ, Галина ВОЛКОВА, Анна ВНУКОВА. Приятного чтения!


Новая Десятая встреча в Международном Клубе Современного Рассказа (МКСР). У нас в гостях писатели Елена МАКАРОВА (Израиль) и Александр КИРНОС (Россия).


Редакция альманаха "ДИАЛОГ" поздравляет всех с осенними праздниками! Желаем всем здоровья, успехов и достатка в наступившем 5779 году.


Новая встреча в Международном Клубе Современного Рассказа (МКСР). У нас в гостях писатели Алекс РАПОПОРТ (Россия), Борис УШЕРЕНКО (Германия), Александр КИРНОС (Россия), Борис СУСЛОВИЧ (Израиль).


Дорогие читатели и авторы! Спешим поделиться прекрасной новостью к новому году - новый выпуск альманаха "ДИАЛОГ-ИЗБРАННОЕ" уже на сайте!! Большая работа сделана командой ДИАЛОГА. Всем огромное спасибо за Ваш труд!


ИЗ НАШЕЙ ГАЛЕРЕИ

Джек ЛЕВИН

© Рада ПОЛИЩУК, литературный альманах "ДИАЛОГ": название, идея, подбор материалов, композиция, тексты, 1996-2021.
© Авторы, переводчики, художники альманаха, 1996-2021.
Использование всех материалов сайта в любой форме недопустимо без письменного разрешения владельцев авторских прав. При цитировании обязательна ссылка на соответствующий выпуск альманаха. По желанию автора его материал может быть снят с сайта.